ГЛАВА 44. Василина

Синяя птица летит по небу, расправив крылья и наслаждаясь полетом. Легкий ветерок играет перышками, с высоты видно зеленые поля и лес, который тянется темно-зеленой полосой и прерывается голубой лентой реки. Я видела этот дивный сон, не желая, чтобы он заканчивался, так как за ним следовала боль, сильная, ноющая. Но что-то тянуло меня к земле, неведомой силой. Крылья становились все тяжелее, взмахи давались с трудом. Я падала камнем, рассекая воздух и проснулась, когда удар о землю стал неизбежным.

Тут же тело откликнулось болью, а в нос ударил запах лекарств и роз? Розы? Я открыла глаза и увидела белый потолок, на котором не было ничего интересного, кроме полоски светильника. Скосила глаза в сторону и увидела голубые стены, большой букет алых роз на тумбочке и чью то макушку, чьи темно-каштановые волосы торчали во все стороны. Голова мужчины склонилась к моей высокой кровати и уткнулась в матрас, около моего бедра. Я попробовала разомкнуть склеенные от сухости губы, чувствуя, как режет болью кожу на губах. Я бы узнала эту голову из миллиона других. Эти волосы, которые так часто трогали мои руки. Мне захотелось снова дотронуться до волос, пригладить непослушные вихры. Но рука не поднималась, лишь дернулись пальцы, отдавая болью в плечо, настолько острой, что я охнула, не сдержавшись.

– Василина? – Никита приподнял голову и посмотрел на меня. Из моих глаз будто ожидая приказа брызнули слезы, превращаясь в глухие рыдания, – Тихо, успокойся, – встревожился Никита, – Лежи спокойно, не причиняй себе боль.

– Где я? – вырвался хриплый шепот, почему так больно челюсть и лицо?

– Ты в больнице, тебе нельзя говорить. Этот…ублюдок, – Никита замолчал, будто пытался себя успокоить, – У тебя трещина в челюсти, сломаны обе руки. Ноги целы.

– А… – хотела я спросить про ребенка и руки сами дернулись, пытаясь добраться до живота. Но гипс был такой тяжелый и боль, снова заставила играть черные точки в моих глазах.

– С ребенком все нормально, – ответил Никита. Значит знает, ну что же, пусть. Волна облегчения накатила на меня, словно тяжким камнем лежало все на груди.

– Василина, ты прости меня, – замялся Никита, зачем-то поправляя на мне одеяло, – Врач сказал, что у тебя срок чуть больше двух месяцев. Это… мой ребенок? – зеленые глаза смотрели с каким-то ожиданием и возможно… страхом? Но могу ли я скрывать все дальше от него, от отца моего ребенка?

– Твой, – прошептала я, всматриваясь в Никиту и увидела, как глаза вспыхнули радостью, да такой, что мое сердце глухо забилось в груди, причиняя боль своими толчками.

– Спасибо, – тихо сказал Никита и попытался взять меня за руку, но будто вспомнил про переломы и просто уткнулся головой мне в плечо, словно выдыхая свою боль.

– Я закрывала его, – с трудом произнесла я, – Но он пинал по рукам.

– Спасибо, – снова повторил Никита, каким-то сорванным голосом, не поднимая головы. Рукав на моей больничной сорочке стал влажным. Он плакал что ли?!

– Посмотри на меня, – прошептала я и Никита помотал головой, отрицая. Я улыбнулась и тут же охнула, боль в лице не давала мне особо смеяться.

– Что? Болит что-то? – встревожился Никита, поднимая голову и вытирая рукавом глаза, – Я позову врача, может обезболивающее?

– Нет, – твердо произнесла я, вспоминая о ребенке, – Нельзя, потерплю.

– Я рядом, – к чему-то сказал Никита и мне стало легче. Я поверила, успокаиваясь и глаза сами собой закрылись, даря мне сон, теперь без сновидений. Обычный здоровый сон.

Меня разбудили, легонько тронув за плечо. Никита поправлял мне подушку.

– Проснись, Василинка моя, врач приехал, – усмехнулся он, показывая на молодого врача в голубой униформе, что вталкивал в палату аппарат УЗИ.

– Не спите? – пробасил парень, подкатывая аппарат к кровати, – Сейчас посмотрим, как там мелкий человечище себя чувствует, – заулыбался он. Никита легко сжал мои пальцы, стараясь не сделать больно, да я и сама замерла, уж очень боялась за ребенка.

Врач велел приподнять мне одеяло и задрать сорочку, Никита все сделал сам, прикрыв мне ноги. На живот упал прохладный гель и аппарат УЗИ зашумел, а врач сел и начал смотреть, водя по моему животу специальной штукой.

– Так, ну что тут у нас, – задумчиво смотрел он на экран, что-то понимая в этом черном облачке с белыми пятнами, – Все вроде хорошо, ну ка, сердечко, – он нажал пару каких-то кнопок, и я снова услышала звук сердца моего ребенка. Я почувствовала, как рядом замер Никита, даже чуть сильнее сжал мои пальцы.

– С ребенком точно все в порядке? – тихо спросил он.

– Да, – улыбнулся врач, – Хотя… Да нет, не вижу, возможно просто тень, – бубнил врач, – Или все же…Да нет, не может быть. Но вот с мамой, – обернулся он к нам.

– А что с ней?

– Питаться надо, вы двоих теперь кормите, вроде двоих, – сказал врач с сомнением, а вес слишком низкий, – сурово продолжил он, а я горестно вздохнула. Надо, только вот как теперь впихивать еду, челюсть то болит, – И гемоглобин опять же.

– А тут, что делать? – казалось, Никита больше меня переживает. Задает вопросы и при этом посматривает на меня осуждающе.

– Питание, фрукты, витамины. После такого, что с вами произошло, я вообще удивлен, что вы ребенка сохранили, – врач протянул мне салфетку, и я вытерла живот от геля, одергивая сорочку.

– Доктор, а кто там? – спросил Никиту, и я невольно улыбнулась, но тут же ойкнула внутри. Да что же такое и улыбаться больно!

– Ну, это пока рано,еще не рассмотреть, через месяц возможно увидим, но как правило на пятом месяце, – заулыбался врач, вставая и выкатывая свой аппарат в коридор.

– Так, я в магазин, – встал Никита, наклонился, чтобы поцеловать меня, поискал, куда можно это сделать на моем забинтованном лице и чмокнул в лоб, – А ты, чтобы никуда не уходила, ясно?! – глянул строго, ух, зверь прямо! Я кивнула, и он ушел, прикрыв дверь. Куда же я уйду!