Глава 35

Геннадий с отцом молча спустились вниз по лестнице, придерживаясь приличного расстояния друг от друга. Машин брат успел зацепить Фадея предупреждающим взглядом: «Смотри мне! Я не далеко».

— Маш, может, зайдем? Не смогу долго стоять, — он больными глазами смотрел на нее, пытаясь найти хоть один отблеск прежних чувств.

Сотникова опустила глаза на его ноги. Развернулась и вошла в квартиру, захлопнув за собой двери. У него сердце упало вниз. Неужели даже разговора не заслужил? Тяжело опершись об перила, стоял, продолжая смотреть на запертую квартиру. Нога ныла от напряжения и начала дрожать. Мужчина сцепил зубы, проклиная все на свете, что не может контролировать собственное тело. Скоро весь начнет трястись, как припадочный. Еще немного, и Савицкий просто сползет на бетонный пол к разбросанным какими-то свинами окуркам.

Но дверь снова распахнулась и Мария вынесла стул, поставила его на лестничную площадку. Подняла бровь: «Чего смотришь? Садись!».

Фадей доковылял до предложенного места. Вытянув больную конечность вперед, присел. Выдохнул, ощущая предательскую слабость во всем теле.

— Спасибо, Маша, — поднял голову.

— Я тебя слушаю, — она скрестила руки, подпирая спиной двери.

— Позволь увидеть сына? — судорожно дернув кадыком, провел рукой по волосам.

Такие знакомые жесты… Но Маша живет без него дольше, чем была с ним и сопли пускать не собиралась по запоздалому раскаянию. Жалость? Фадею не нужна была ее жалость. А что осталось на сегодня — трудно сказать.

— Зачем тебе видеть моего сына?

— Маша…

— Фадей, тебе дать таблетку для памяти? Ты сказал, чтобы я убиралась из твоей жизни. Я убралась. Не звонила. Не писала. Ничего не просила. Что не так? Все, как ты пожелал, — горькие слова правды эхом разносились по этажам, хоть девушка и говорила негромко.

— Виноват. Признаю, что наговорил много глупого, обидного и непростительного. Маш, я не хотел для тебя участи ходить за инвалидом. Отпускал свою женщину, любя… И сейчас люблю. Тебя и Никиту. Не лишай сына возможности знать своего отца. Маш? А он ведь обязательно спросит. Я… — сипло выдавил из себя. — Никто так не накажет, как я сам себя наказал. Прости, любимая.

— Знаешь, в чем проблема, Фадей? Ты говоришь о своей неземной любви, но это просто слова — шпик, — она вскинула руку, раскрыв ладонь, будто выпускает птичку. — Ты — трус, дорогой, который испугался быть слабым. А как же, говорят, что в болезни и здравии? Я позволю тебе видеть Никиту, общаться с ним. Но сделаю это только ради сына.

«Трус» — мысленно повторил Савицкий и присмотрелся на нее повнимательней. В Маше больше не было к нему… Ни-че-го. Она переступила и пошла дальше, переключившись на заботу о своем мальчике.

Бойся своих желаний, Фадей. Ты хотел, чтобы Мария тебя забыла? Получи и распишись. Он вспомнил, что говорила умная жена Эдуарда: «Ты пожалеешь!».

Два года спустя…

— Мам, а папа скоро придет? — мальчик держал Марию за руку и вертелся, как юла в костюме помощника Деда Мороза.

На нем голубая жилетка, отороченная белым мехом с серебряной вышивкой, шапка на голове с пампушкой. Девочка неподалеку в белом платье снежинки строит Никитке глазки.

Сегодня новогодний утренник в детском саду. Никита рассказывает стихотворение. У него смешно западает буква «эль», вместо нее слышится «вэ». Лодка выходит водкой… Сотникова волнуется, что Ник стушуется, когда в зале не особенно умные люди начнут смеяться. Геннадий на галерке, позади всех мамочек машет им рукой. Племянник ему отвечает, и опять озирается. Ему обещали, что папа придет.

— Папа! — перекрикивает всех вокруг и оторвавшись от матери, врезается в Фадея. — Ты пришев(л)? — подпрыгивает к нему, зная, что сильные руки подхватят и поднимут вверх.

— Я же обещал, сын. Слово свое нужно держать, — он нашел глазами Марию и сердце забилось сильнее. Как ей идет это синее платье! — Ну, беги. Скоро начнется. Я к дяде Гене проберусь.

Через «простите», «извините», «можно пройти?», Савицкий добрался до заклятого родственника. Они пожали друг другу руки и одновременно повернули головы на «своих».

— Машка очередного хахаля на работе отшила, — доложил Геннадий, с издевкой, успевая хлопать первой сценке, где дети идут вокруг елочки, танцуя вприпляску.

— Морду ему набил? — процедил Фадей, тоже отбивая ладоши.

— А как же… — вытянул руку, показывая разбитые костяшки.

— Респект!

— Конструктор какой я тебе скидывал, привез?

— Канешна! — выразил тоном, будто другого не могло быть. Никита давно мечтал построить рыцарский замок из лего.

— Тогда я не напрашиваюсь собирать, у меня свиданка. Ты, как лопух не упусти в этот раз своего шанса? Два года ее обкладываешь ухаживаниями, все без толку.

— Ничего не бывает напрасно. Снежная королева почти оттаяла… Даже ты в меня поверил.

— Иди в жопу! — покосился на него Геннадий, не желая признавать, что родственничек по Никите его обломал.

— Сам иди, — беззлобно пасанул Савицкий. — Смотри! Она обернулась, — чуть слюну не пустил от радости.

— Это Машка на меня смотрела, — толкнул его в бок Гена, специально из вредности.

— Да, ну тебя… Смотри, чего есть, — достал из кармана бархатную коробочку с кольцом. Раскрыл ее, показывая блеск бриллианта в тридцать карат.

— По-богатому зашел? — поднял темную бровь Сотников.

— Дурак ты, Ген. Дело не в цене… Мои спецы отслеживают машины запросы в ее браузере.

— Ох, узнает, будут тебе такие запросы-ы-ы! — цокнул языком зеленоглазый и покачал головой.

— Блядь, мне страшно до усрачки. Хоть бы поддержал? Четвертое кольцо за два года. Вдруг, опять откажет?

— Не проверишь — не узнаешь, — философски ответил братец, щелкнув пальцами. — Все, заглохни! Наш Никита будет стихи читать.

Оба достали телефоны и включили камеры.