Глава 31

В такси Алексей взял мою руку, развернул ладонью к себе, поднял на уровень глаз.

— Ты разбираешься во всем этом?

— В чем? — не поняла я.

— В линиях.

— Нет.

— И я нет, — он провел ногтем по ладони, щекотно и очень чувственно. — Знаю только, что это линия жизни. У тебя длинная.

— А у тебя?

— А у меня ее вообще нет.

— Как? — не поверила я. — У всех есть.

— Смотри, — Алексей протянул мне руку.

В такси было темно, и я подсветила телефоном. Линии жизни действительно не было. Ни на правой руке, ни на левой.

— И что это значит?

Я убрала телефон, но моя левая рука осталась у него в плену. Он гладил ее, легко, мягко, едва касаясь кожи, и за каждым прикосновением словно тянулся мерцающий шлейф. Он проникал вглубь, разбегался по венам и заставлял сердце биться быстрее.

— Не знаю, — ответил Алексей, когда я уже успела забыть, о чем спрашивала. — Может, то, что судьба не определена. А может, вообще ничего.

— Я даже не знаю, где ты живешь, — тряхнув головой, я попыталась отогнать наваждение, в которое затягивало все сильнее.

— Где искать твой труп, если что? — усмехнулся он. — Поварской переулок. Уже почти приехали.

Такси повернуло с Марата на Колокольную, а потом направо, в узкий переулок с односторонним движением. Проехало немного и остановилось у коренастого зеленого дома. Выйдя из машины, я с любопытством огляделась.

Вот так чуть в сторону от привычных маршрутов, и оказываешься в совершенно незнакомом месте.

— Нам туда, — Алексей повел меня через дорогу, к другому дому — желтому, облезлому, довольно неказистому.

— Хочешь сказать, что замминистра жил в таком… эм… печальном доме?

— В бытность замминистра он жил в Москве, в служебной квартире, — вытащив ключи, Алексей открыл таблеткой дверь парадной. В буквальном смысле — парадной лестницы, с выходом на улицу, а не во двор. — Обычный доходный дом. Барские квартиры с окнами в переулок, для бедных — во двор. Знаешь, кто здесь жил? Некрасов, Тургенев, Чернышевский. Серьезно. А квартира очень даже ничего. Сейчас увидишь.

Пока мы поднимались на третий этаж, он успел рассказать, что его предки жили в этом доме с конца девятнадцатого века и что после революции к ним сначала подселили какого-то пролетария, но очень быстро выселили обратно.

— И что, хочешь сказать, никого ни разу не посадили, не расстреляли? — не поверила я.

— Нет. Все тихо занимались полезными ископаемыми, из поколения в поколение.

— То есть ты нарушил семейную традицию? Когда стал юристом?

— Фактически да.

Он остановился у темно-коричневой металлической двери, которая смотрелась на обшарпанной площадке несколько чужеродно. Один замок, второй — я словно подгоняла мысленно. Вошли в прихожую, и свет зажегся сам — мягкий, рассеянный, от точечных светильников под потолком и вокруг зеркала.

— Как здорово, — я поймала себя на буквально детском восторге. — Ой, и правда, елка!

Елка стояла в большом холле — живая, пушистая, терпко пахнущая хвоей и смолой. У меня дома была маленькая, искусственная. Маруська с восторгом таращилась на нее, улыбалась и тянула руки. Егор живые елки не признавал, считал диким варварством, отметая все мои доводы про санитарную вырубку и питомники. А я любила как раз живые. Было в этом запахе что-то волшебное. Аромат праздника…

Алексей разделся и ушел на кухню. Я сняла пальто, сапоги. Тапок не увидела, пошла за ним босиком, почему-то на цыпочках.

— Подожди там, у елки, — попросил он.

Тихо хлопнула пробка, и он вышел с бокалом шампанского — одним. Отпил немного, протянул мне.

— С Новым годом, Лера!

Я коснулась губами того самого места, где только что на кромке были его губы. Как будто такой вот странный поцелуй, хмельной, пьяный. Мне хватило одного глотка, чтобы голову мягко и приятно повело. Виски налились теплом, которое каплями стекало по коже, как огоньки гирлянды. Стекало и собиралось внизу живота, набухая влагой.

Алексей допил шампанское, поставил бокал на столик, положил руки мне на плечи — как в тот самый первый раз, у меня на кухне.

— Лерка… — тихо, одними губами, и я потянулась к ним, чтобы поймать свое имя, не дать ему улететь, рассыпаться искрами.

Его губы — такие же пьяные и хмельные, терпкие и сладкие… Я словно продолжала пить вино, большими жадными глотками, и голова кружилась все сильнее. Его язык ласкал мои губы изнутри, остро и четко обводил по контуру, снова проскальзывал внутрь. Сталкивался с моим языком, боролся с ним, дразнил, убегал и нападал.

Я уже забыла, что целоваться — так здорово. Не просто быстрая прелюдия, не закуска перед основным блюдом. Нет, само по себе — как вид искусства. А может, и не знала, что бывает вот так? Когда хочется и пойти дальше, и продолжать, продолжать.

Но ведь не в последний раз, правда?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Его ладони пробрались мне под мышки, и я плотнее прижала их к груди. Пальцы поглаживали вставшие торчком соски сквозь тонкую ткань платья.

— Леш, вот с этим осторожнее, — попросила я. — Не хотелось бы молоком все уделать.

Да, это было совсем не эротично. И вообще это могла сказать жена мужу. Но я знала, что он поймет.

— Хорошо, — он слегка куснул меня за мочку уха рядом с сережкой, щекотно пробежал языком по завиткам. — Как от тебя пахнет… просто голову сносит.

О, меня тоже тащило с запахов. Это был своего рода маркер: да или нет. Вот его запах — однозначное да. Такой же хмельной, как шампанское. Пить его — и не напиться.

— И от тебя, — я уткнулась носом под расстегнутый воротник рубашки, в ямочку между ключицами, втягивая, вжирая пряный аромат мужского тела: немного пота, немного парфюма, немного того особого, неповторимого. И все это приправлено неуловимым, но все же острым запахом желания. Острым и тонким, как игла.

— Пойдем, — поцеловав в висок, Алексей за руку повел меня в спальню.