19

На следующий день становится только хуже. Тоскливое ощущение, поселившееся в груди, никуда не исчезает, а будто, напротив, усиливается. Квартира, которая ещё совсем недавно была моим местом отдыха и силы, неожиданно оказывается враждебной и тесной, и возвращаться в нее откровенно не хочется. Потому что там всё осталось прежним, в то время как я изменилась. И Василина, как назло, остаётся ночевать у Карима, а это означает, что вечер пройдёт в одиночестве. Это раньше оно было для меня комфортным: можно было в тишине посмотреть фильм или любимую гастрономическую передачу, приготовить яблочный штрудель и попытаться медитировать. Теперь же всё это кажется пресным и никак не вписывается в моё внутреннее состояние, которое чего-то настойчиво ждёт и требует.

Впервые в жизни я задумываюсь о том, что все эти годы жила неправильно. Да, неправильно. Потому что, не считая Васи, больше нет никого, кому я могла бы позвонить и предложить встретиться за чашкой кофе, чтобы приятно провести время и заодно отвлечься от разрушительных мыслей.

Раньше одиночество меня устраивало, потому что помогало концентрироваться на конечной цели, сейчас же оно усугубляет серую тоскливость. А ведь Василина права. Ну сделаю я карьеру, куплю квартиру… А дальше-то что? Какой в этом смысл, если радость от достижений даже не с кем разделить?

И самое ужасное — осознание того, что одиночество — это только моя вина. В университете я обходила стороной все студенческие мероприятия, полагая, что на них будет скучно и я не впишусь. На работе — то же самое. Отказываться от любых приглашений стало моей традицией, а традиции, как известно, не ставят под сомнения и не подвергают анализу. А сейчас я себя спрашиваю: какого, как говорит Василина, хрена была такой нелюдимой? На каком этапе поставила на себе крест? Сейчас так хочется, чтобы рядом со мной оказался хоть кто-то.

Именно поэтому после работы я решаю поехать к маме. Несмотря на то, что наши встречи не всегда проходят гладко, она была и остаётся самым близким мне человеком. Попьём чай, поговорим о работе… Может быть, даже заночую у неё. Не хочу сегодня быть одна.

— Привет, дочь. — Мама похлопывает меня по спине и, отстранившись, окидывает с ног до головы пристальным взглядом.

Сразу вспоминается Дан и то, что он любит смотреть так же. Будто ни одно из изменений не может ускользнуть от его взгляда. Правда, в его глазах обычно читается одобрение, а в маминых… Нет, в маминых глазах одобрения нет.

— Я тебя скоро узнавать перестану, — вот и всё, что она говорит.

Я нарочно мешкаю в прихожей, дожидаясь, пока мама уйдёт на кухню, чтобы иметь возможность оглядеть себя в зеркале. Хочу понять, чем вызвана такая реакция. Маме не нравится моя новая причёска? Или макияж? Одежда тоже новая, но я думала, что она мне идёт. Вообще была уверена, что выгляжу объективно лучше, чем раньше, но сейчас вдруг начинаю сомневаться. Просто мама — человек, не привыкший льстить.

— Чай с молоком или лимоном, Танюш? — несётся по коридору, и это становится для меня сигналом перестать гипнотизировать своё отражение.

— С лимоном. — Я выдвигаю стул и сажусь, чтобы наблюдать, как мама любовно разливает кипяток по кружкам. — Как у бабули дела? Сто лет её не видела.

— Так ты позвони. С родственниками связи поддерживать нужно.

Я опускаю взгляд себе на ногти. Вот ещё одно подтверждение, что в какой-то момент моя жизнь резко свернула не туда. В детстве мы с бабушкой были очень близки и проводили много времени вместе… А потом началась учёба в университете, работа, и мы стали видеться только по праздникам. И да, я стала редко ей звонить.

— Я обязательно наберу её завтра. Как на работе дела?

— Всё хорошо. — Мама опускает передо мной чашку и садится напротив. — Отпуск через неделю намечается.

— Что собираешься делать?

— Думаю, в Геленджик на неделю съездить с Ариной.

— Хорошая идея, — улыбаюсь я, отмечая, что у мамы, несмотря на непростой характер, нет проблем с компанией.

Удивительно, что только сейчас замечаю. Будто глаза открылись.

— У тебя самой как дела? — задаёт она встречный вопрос. — Начальница вернулась на работу?

— Нет ещё. На следующей неделе, скорее всего, выйдет.

— Ну ты без неё как, справляешься? Перепроверяй всё. Компания у тебя серьёзная, работа ответственная. Чтобы потом не говорили, что ты не дотягиваешь.

— Я перепроверяю, мам, — киваю я, сосредоточившись на помешивании чая ложкой. — И про ответственность знаю.

— Хорошо. А, вот что хотела сказать! В воскресенье ничего не планируй. Поедем к тёте Регине на дачу.

— Зачем это? — осторожно уточняю я, потому что с поездками на дачи маминых подруг завязала лет в четырнадцать.

— Надо, — отрезает мама, но потом, смягчившись, всё-таки поясняет: — Будет её сестра с племянницей и сын. Эдик. Хотим вас познакомить.

Я вспыхиваю до корней волос. Моё живое воображение моментально рисует будущую картину: стол с шашлыками и салатами, вокруг которого стоят мама, тётя Регина и её сестра. Незнакомый и не слишком симпатичный парень протягивает руку в знак приветствия, и в этот момент я точно знаю, что он тоже в курсе происходящего сводничества.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Меня передёргивает. Что может быть хуже и унизительнее, чем это?

— Я не поеду, — говорю тихо. — И не проси.

— Эдик нормальный парень, — переходит в открытое наступление мама. — Работает торговым представителем, хорошо зарабатывает. Высшее образование есть, машина есть. Ему скоро тридцать. Отличный возраст, чтобы семью создать и жениться.

Тридцать, высшее образование, есть машина. Почему мама перечислила именно их? Это её критерии мужчины, который меня достоин?

— Я не хочу так, мам, — мотаю головой, от протеста и немого возмущения краснея ещё сильнее. — Не нужно меня ни с кем знакомить.

— Я тебе помогаю. Других вариантов, я так понимаю, всё равно больше нет.

— Есть, — неожиданно для себя выпаливаю я и мысленно стону: «Ну вот заче-е-м?»

В глазах мамы вспыхивает живой интерес, что подтверждает опущенная на стол чашка и приподнявшиеся брови.

— Так. И почему я ничего не знаю? Расскажи.

Беседовать с ней о Дане, с которым у меня, по сути, ничего и нет, — это грубое приукрашивание действительности, но сейчас так хочется о нём говорить! Он занял собой все мои мысли, и просто необходимо дать им выход. Хотя бы в момент разговора испытать отголоски тех эмоций, которые во мне вызывает его близость.

— Мы познакомились в… кафе, — уклончиво говорю я, не решившись обозначить местом встречи клуб, потому что заранее знаю о стереотипном мышлении мамы. Клубы для неё — место сбора бездельников, имеющеепрямую ассоциацию с распутством.

— Потом выяснилось, что Дан планирует сотрудничать с нашей компанией. Мы обсуждали его договор, и после он пригласил меня на открытие своего ресторана. Не только меня, — поправляюсь я. — Ещё нашего генерального директора и его заместителя.

Мама с подозрением щурится.

— У него есть ресторан?

— И ещё картинг-клуб, — улыбаюсь я, вдруг вспомнив лицо Дана, когда он это говорил. — И бар.

— Ох, Таня, — вздыхает мама и снова берётся за чашку. — Наивная ты моя. Думаешь, миллионера охомутала? У него таких, как ты, ведро и ещё пяток. Не надо, пожалуйста, в облаках витать. Ищи себе нормального парня. Пусть небогатого, пусть не красавца, но с которым можно семью построить. Этот тобой просто попользуется и выкинет.

— Вот прямо так сразу и выкинет? — с тихим смешком переспрашиваю я, хотя и сама всё прекрасно понимаю. Просто сейчас меньше всего хочется слышать правду.

— А зачем ты ему, Танюш? Если он любую может получить.

Я не могу смотреть на маму. Вообще никуда не могу смотреть, кроме своих стиснутых в кулаки пальцев. Глаза печёт. Знаю, что она волнуется за меня и хочет как лучше, но почему-то лучше мне не становится, а становится больно. Даже не видя Дана, она считает, что у меня нет ни единого шанса до него дотянуть.

— Надо ехать. — Я резко встаю и отвожу глаза, чтобы мама не успела прочесть в них, как сильно меня уязвила. Раньше подобные фразы не задевали. Я притёрлась к ним, перестала замечать, а сейчас… Новый мир снял с меня привычную защиту, и теперь я будто живу без кожи. Больно всё.

— Снова убегаешь? — спрашивает мама разочарованно и встревоженно. — Дела какие-то?

Она не понимает. Мама — мой единственный настоящий дом, но она абсолютно меня не понимает. Даже не замечает, как ранит своей заботой.

— Да, дела, — бормочу я по пути в коридор. — Позвоню позже.

— В воскресенье приедешь?

Я хватаю с комода сумки и мотаю головой.

— Не приеду. Не нужно меня ни с кем знакомить.

На ощупь, не глядя, обнимаю маму и обещаю позвонить ей, когда доберусь до дома.

Подъездная прохлада даёт разгоряченному лицу облегчение. Я несусь по ступенькам, одержимая лишь одной мыслью — поскорее оказаться на улице. В визите к маме определённо есть ростки исцеления. Иногда лучше одной. Даже пустая квартира не представляется таким уж депрессивным местом. Может, набрать Василину? Да нет, неудобно. Хватит хвататься за её подол. Она, в конце концов, не виновата, что, кроме неё, у меня больше нет друзей.

На улице я ещё долго просто стою на месте. Разглядываю темнеющее вечернее небо и глубоко дышу. Вокруг простирается огромный мир с миллиардами людей в нём, среди которых нет ни одного по-настоящему близкого мне человека. Как так получилось? И есть ли возможность это исправить?

Я запускаю руку в сумку и извлекаю оттуда телефон. Нужно вызвать такси.

Оказывается, отчаяние — яркий стимул. Отчаяние — это ощущение, что хуже просто некуда, а значит, ты уже ничего не можешь испортить. Именно этой мыслью я руководствуюсь, когда решаюсь написать Дану.

«Привет. Надеюсь, не отвлекаю. Просто захотелось узнать, как у тебя дела».

Прикусив губу, с колотящимся сердцем разглядываю одинокую скамейку, приютившуюся неподалёку от подъездной двери. Написать СМС — это не преступление. А если Дан не ответит, я наконец перестану витать в облаках и пойму, что это всё… Всё — в смысле нужно перестать выдумывать то, чего нет, и каждый раз, проходя мимо приёмной, крутить головой по сторонам. Ничего, как-нибудь справлюсь. Ведь прожила же как-то двадцать четыре года.

Дзинь!

«Приятно, что ты думаешь обо мне даже в нерабочее время. Мои дела хорошо. Чем занимаешься ты?»