20

— Вам повторить? — с вежливой улыбкой интересуется девушка-официантка, указывая на опустевшую чашку.

— Нет, спасибо, — отказываюсь я, мотнув для верности головой. — Наверное, можно принести счёт.

Девушка уходит, а я, похрустев пальцами от волнения, снова перевожу взгляд в окно. От былой тоскливости и потерянности не осталось и следа, а под кожей искрит настоящее электричество. Хочется приложить ладонь к груди, чтобы хоть немного унять его непрекращающуюся вибрацию.

Издав глубокий нервный вдох, разблокирую телефон и в очередной раз смотрю на экран с развёрнутым на нём сообщением. Просто чтобы убедиться, что я ничего себе не выдумала.

«Дождись меня в каком-нибудь кафе. Прогуляемся».

Дан. Вот так легко согласился приехать и провести со мной время.

Волнение достигает пика, когда в окно кофейни ударяют голубоватые лучи автомобильных фар и на парковку, переливаясь глянцевыми боками, закатывается длинный чёрный седан. Сомнений нет. Чудо случилось, хотя за двадцать минут, проведённых здесь, я успела придумать массу причин, по которым Дан не сможет приехать. Просто чтобы не слишком разочаровываться.

Перевожу взгляд за стойку, где обслуживающая меня официантка непринуждённо кокетничает со светловолосым бариста и совсем не торопится принести обещанный счёт, и взмахиваю рукой. Ну что за отношение к посетителям? В зале ведь никого, кроме меня, нет. Просто дайте расплатиться и можете хоть венский вальс между столами танцевать.

Девушка ловит мой взгляд и, опомнившись, сосредотачивается на кассовом аппарате. В этот же момент хлопает дверь и внутрь заходит Дан.

Ну что это за реакция у меня такая? Сердце при виде него съёживается и потом так резко расправляется, что в груди становится тесно. Разве можно так реагировать на живого человека? Вот это дребезжание под рёбрами, растущий восторг вкупе с фанатичным любованием чужой внешностью и безграничная радость — разве не перебор?

Дан оглядывается по сторонам и, заметив меня, с улыбкой идёт навстречу.

«Пожалуйста, Таня, будь умницей и не веди себя как тогда, в офисе, — беззвучно заклинаю я себя по мере его приближения. — Смотри прямо, не смущайся».

Господи, почему я не додумалась спросить, есть ли в этом кафе шампанское? Вот что нужно было пить, а не этот прогорклый дрянной кофе.

— Привет. — Машинально растираю предплечья, чтобы было чем занять руки, и тоже улыбаюсь. — Сразу нашёл меня, или пришлось поплутать?

Нет, это не импровизация, а заведомо заготовленный вопрос. И да, это лучшее из того, что я смогла придумать.

— Ты ведь сбросила мне координаты, а они редко ошибаются. — Дан кивает на мою чашку и приподнимает брови: — Кофе так поздно? А что там с режимами сна?

— Пожалуйста. — Подоспевшая официантка услужливо кладёт счёт на стол и стреляет глазами в Дана.

Я сквозь землю готова провалиться, когда он, опережая меня, заглядывает внутрь потрёпанной коричневой папочки, опускает ладонь в карман и затем вкладывает в папку купюру, вчетверо превышающую стоимость чашки кофе. Хотела ведь заплатить раньше. Просто кто-то ставит флирт выше рабочих обязанностей.

— Спасибо большое, но не стоило, — смущённо говорю я, когда девушка исчезает вместе с деньгами. — Я планировала заплатить до того, как ты появишься.

— Сколько неловкости и объяснений из-за чашки кофе, — усмехается Дан и кивком указывает на выход. — Идём? А то машина заведена, а бензин сейчас дорогой.

Смутившись, я торопливо подхватываю сумку и, лишь когда встречаюсь с ним взглядом, понимаю, что Дан откровенно веселится.

— Извини, вечером плохо воспринимаю шутки. Но поторопиться действительно стоит, хотя бы для того, чтобы сократить время выброса выхлопных газов в атмосферу.

— Узнаю Таню, — посмеивается он, непринуждённо касаясь ладонью моей поясницы. — Голодная? Я бы поел.

— А я так поняла, что ты из дома едешь, — выпаливаю первое, пришедшее в голову, и только потом осознаю, что сморозила очередную глупость.

То, что в моём холодильнике всегда есть что-то съедобное, не накладывает на Дана обязательство готовить.

— Так и есть, — подтверждает он мою мысль. — Поэтому я и говорю, что голоден.

Очутившись в машине, за рулём которой сидит уже знакомый мне водитель, чувствую себя немного свободнее. Это полумрак меня раскрепощает. Не нужно беспокоиться, что Дан замечает мои то и дело вспыхивающие щёки, и ещё при желании можно симулировать увлечённость дорогой.

— Мне нравится, как пахнет в салоне, — признаюсь я, одёргиваю юбку. — Кедровыми орехами.

— Саша, здесь есть кедровые орехи? — моментально интересуется Дан, на что водитель качает головой.

Дан разворачивается ко мне и свободно закидывает руку на подголовник дивана, так что откинься я немного назад — коснусь его ладони затылком.

— Так что ты делаешь на другом конце города в такое время?

— Была у мамы в гостях.

— Тогда почему я забирал тебя из кафе?

Смутившись, я опускаю глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Хороший вопрос.

— Как насчёт паназиатской кухни? — спрашивает Дан через паузу. — Или предпочитаешь что-то более традиционное?

Нет, всё-таки дело не только в его воспитании. У Дана есть природный такт и эмпатия, которым порой научить невозможно.

— Меня с натяжкой можно назвать гурманом. Я даже не сразу поняла, что означает «паназиатская кухня». Вьетнамская?

— Корейская, японская, вьетнамская, индийская, китайская, — перечисляет Дан, глядя на меня с улыбкой. — Тогда точно едем туда. Тебе понравится.

Удивительная штука жизнь. Совсем недавно мне было так плохо — хоть плачь, а сейчас хорошо до замирания сердца. Я бы могла ехать в его машине часами в абсолютной тишине, если бы Дан продолжал сидеть рядом и смотреть на меня.

***

— Можешь заказать сам? — Я робко отодвигаю от себя меню с незнакомыми названиями и виновато смотрю на Дана, а затем на официанта, извиняясь за необходимость ждать. — Что-нибудь не слишком экзотическое и не слишком острое.

— Я люблю пряную утку и салат с зелёным омлетом.

— Звучит хорошо, — соглашаюсь я, оценив безопасность названий.

Дан делает заказ, и уже через минуту официант опускает перед нами стаканы с манговым фрешем. Я внутренне напрягаюсь, боясь, что может повиснуть пауза, но, к счастью, у Дана, в отличие от меня, совсем нет проблем с коммуникацией.

— Как поживает твоя подруга?

— Василина? Хорошо. Полностью поглощена своими отношениями. Думаю, скоро они с Каримом поженятся.

— Что будешь делать с квартирой? Я так понимаю, вы делили арендную плату.

Я пожимаю плечами.

— Пока не думала. Вернее, думала, конечно, но так ничего и не решила. Я не слишком легко схожусь с людьми, и мысль о том, чтобы разделить жильё с незнакомым человеком, немного пугает.

— В нашу первую встречу ты продемонстрировала чудеса лёгкого общения, — иронично улыбается Дан, глядя на меня поверх стакана.

— Ты, наверное, имеешь в виду нашу вторую встречу, — замечаю я, покраснев от воспоминаний. — Первый раз мы виделись в офисе.

— Да точно. Второй раз был более запоминающимся, поэтому именно он отложился.

Хотя я и давала себе слово не отводить глаза, сейчас не выдерживаю и начинаю изучать салфетку. Ну вот как Дану удаётся смотреть прямо и спокойно говорить о том, что тогда происходило? Почему волнуюсь только я?

— Ты часто смущаешься. Это связано со мной, или я зря рассчитываю на эксклюзив?

Я краснею ещё гуще и, издав тихий смешок, поднимаю глаза. После такого разоблачения смутиться сильнее уже невозможно.

— В твоём обществе это происходит, пожалуй, чаще, чем с другими.

На лице Дана незамедлительно вспыхивает улыбка, от которой в груди ёкает.

— Интересно почему?

— Потому что ты другой. Прямолинейный и, кажется, будто можешь говорить честно обо всём на свете. Я так не умею. Всё время боюсь кого-то обидеть или показаться бестактной.

— Так я, по-твоему, бестактный?

— Ты нет, — торопливо заверяю я. — Совсем нет. Наоборот, несмотря на внешнюю расслабленность, ты один из самых тактичных людей, которых я знаю.

— Ошибаешься, Татьяна Викторовна. Моя тактичность как дресс-код. Выбираю по ощущению.

Помолчав, делаю ещё одно признание. Просто с Даном мне легко и представляется, что в этот момент онединственный, кто способен меня понять.

— Я очень завидую твоей свободе. Как думаешь, этому можно научиться?

— Думаю, вполне. Но мне было проще, чем остальным. Меня растили в убеждении, что я особенный и неповторимый.

— Так вот в чём твой секрет, — улыбаюсь я.

— Конечно. В мире не существует силы, способной убедить меня в обратном. Хотя многие пытались. Особенно старались школьные учителя, которые говорили, что с такими оценками и таким поведением я ничего в жизни не добьюсь.

— Зато теперь они точно знают, что ошибались.

Широко улыбнувшись, Дан салютует мне бокалом с соком.

— Именно так. Не стоит доверять пессимистам, живущим по навязанному шаблону.

***

— Значит, ты был любимчиком в семье?

Я неспешно переставляю ноги по брусчатой мостовой, копируя шаг своего спутника. После ужина, с подачи Дана мы вышли прогуляться по главной столичной улице.

— Почему это?

— Потому что упоминал, что у тебя есть сестра, но единственным и неповторимым назвал лишь себя.

— Откуда такие стереотипы, Татьяна Викторовна? — усмехается Дан, глядя на меня с шутливым укором. — Уверен, что и моя сестра считает себя единственной и неповторимой в своём роде. Между нами не было конкуренции. Любви родителей хватало на нас двоих.

Не знаю, что на это ответить. Мама тоже любит меня — в этом я уверена, но почему-то единственной и неповторимой себя не считаю, хотя мне не приходилось ни с кем делить её любовь. После развода с отцом единственным близким человеком для мамы оставалась бабушка.

— О чём задумалась? — подаёт голос Дан, от которого не ускользнуло, что я притихла.

— О любви. Что она, оказывается, бывает разной.

— Конечно, она разная. Но её итог так или иначе сводится к одному: те, кто нас любит, хотят, чтобы нам было хорошо.

Я издаю глухой смешок.

— А я вот не знаю, хорошо мне от любви мамы или нет.

— То есть всё-таки мама. — Дан прищуривается, будто всё это время ждал подсказки. — Могу сказать одно: в идеале человеческая любовь безусловна, то есть не обременена ожиданиями. В отношениях мужчины и женщины такое редко встречается в силу многих обстоятельств, поэтому безусловной чаще бывает любовь родительская. Прежде всего потому, что полюбить существо, являющееся частью тебя самого, гораздо проще, чем взрослую состоявшуюся личность, в которой тебе уже ничего не под силу изменить. Моё везение заключается в том, что родители любили меня безусловно. То есть без всяких ожиданий. Вот это всё: подать стакан воды, продолжить род, перенять потомственную профессию — этого бремени на меня не накладывали. Я всю жизнь знал, что мои мама и отец счастливы, просто потому что я есть. Они очень любили друг друга и, уверен, любят по сей день. А когда любви становится слишком много — её хочется отдать. Считаю это самым верным сценарием деторождения.

— Здорово, — шёпотом говорю я. — Да, наверное, так и должно быть.

— В идеале да. Но бывает и по-другому. Когда люди идут на поводу у навязанных шаблонов, о которых я упоминал. Слышала, наверное, мнение, что детьми нужно непременно обзавестись до такого-то возраста, потому что потом на тебя будут смотреть косо?

Опустив глаза, я киваю. Слышала и не раз. В каждом разговоре мамы и бабушки.

— Так о какой безусловной любви может идти речь в таком случае? Когда часть людей слепо выполняет чужой и не слишком подходящий им план на жизнь, вручённый как единственно верный? Они не успели полюбить себя, а их вынудили любить кого-то другого.

У меня сильно колотится сердце. Я будто прикасаюсь к чему-то тайному, запретному, к тому, о чём раньше боялась даже подумать, и оно, несмотря ни на что, мне очень откликается.

— Каждый родитель любит своего ребёнка, как умеет, — продолжает Дан. — Однако порой в силу обстоятельств ему нечего отдать. И отдают накопленное: свои страхи, чужие внушения, разочарования и заветные мечты, не воплощённые в жизнь. Потому что это всё, что у них есть.

Я отворачиваюсь, чтобы украдкой смахнуть слёзы. Не знаю, почему они вдруг покатились. В грудной клетке сыро и тяжело, словно в ней что-то разбухло, в ушах шумит. Перед глазами стоит лицо мамы: всегда аккуратно накрашенное и при этом совсем не счастливое. Когда она в последний раз смеялась? Вот так, чтобы громко, заливисто, без оглядки на окружающих, как мне всегда хотелось? Наверное, никогда. Может быть, когда-то с отцом, но я точно этого не видела.

— Эй, красавица, — мягко окликает Дан.

Я трогаю подушечкой пальца веко и разглядываю собравшуюся на ней каплю. Следов туши нет.

— Да?

— Таня. — Дан оценивающе смотрит на моё лицо и понижает голос: — Всё в порядке?

Я быстро киваю и предпринимаю попытку улыбнуться.

— Да. Просто ты удивительно хорошо и правильно говоришь.

— А ты хорошо умеешь слушать.

— Классный мы тандем, — усмехаюсь я, сражаясь с непрекращающимся покалыванием в носу.

— С этим не поспоришь. Давай вернёмся в машину. Ты начинаешь мёрзнуть, а единственное, что я могу с себя снять — это рубашка.

Хочу пошутить, что проходящие дамы совсем не будут против, но в этот момент Дан заводит руку мне за поясницу и приобнимает. Оставшийся путь до машины мы идём в гробовой тишине. Все слова исчезли от ощущения тепла его тела и невероятного запаха. Как это возможно? Человек, которого я знаю совсем недолго, кажется ближе и понятнее, чем остальные?

— К Таниному дому, Саш, — командует Дан, когда мы оказываемся в салоне.

Как только автомобиль трогается с места, он поворачивается ко мне:

— С удовольствием провёл бы с тобой ещё время, но в пять утра у меня самолёт во Франкфурт.

— Да нет, ты что… — тараторю смущённо, боясь, что Дан может предположить, будто я могла на такое обидеться. — Я очень благодарна, что ты нашёл время приехать и прогуляться со мной.

— Было в удовольствие, красавица.

Я в сотый раз за вечер затаиваю дыхание, потому что он снова закидывает руку на спинку дивана, так что его пальцы задевают моё плечо. Будто Дан меня приобнимает. И следом приходит мысль: он улетает? Надолго? Неделя? Месяц? Год? Насовсем?

— Я прилечу через неделю, — говорит Дан, будто подслушав мои мысли. — И мы обязательно продолжим исследование паназиатской кухни. Ты обязана попробовать дим-самы.

Я с улыбкой уточняю, что такое дим-самы, пока сердце скачет под блузкой как обезумевшее. Приедет, и сходим? Через неделю? Это приглашение или обещание?