Глава 13

Матвей

Пуговкина... Опять эта Пуговкина! Всё чаще ловлю себя на мысли о ней. Увидел её, проезжая мимо остановки, и сердце зашлось в скачке. Интересно, где она живёт? Я мог бы заезжать за ней перед парами…

Блин, что за мысли одолевают? Зачем мне это? Похоже, вину загладить хочется. Вспоминаю побледневшее лицо Даши в тот злополучный день, и болезненная тяжесть в груди ворочается. Неприятное чувство.

Надо всё-таки извиниться. Уверен, легче станет. Нужно было сразу так сделать, догнать и извиниться. Уже забыли бы всё. Нет же, вместо этого неделю загоняюсь. И стыдно, и противно за своё поведение беспонтовое.

Но тут же приходит новая мысль, от которой болезненная тяжесть ещё плотнее укореняется, опутывает ядовитыми отростками сердце: а вдруг не простит?

Да и стыдно признаться, что был неправ. Что ступил, лажанул по полной. Раздутое бесконечным достигаторством эго взвыло от такой перспективы. Но я задолбался постоянно переживать по поводу Дашки. Нужно просто поговорить, извиниться и попросить забыть о том, что было.

А вот и она сама. Вместе со Свиридовой вышагивают по обледенелой дорожке к дверям универа.

В горле моментально пересыхает, мотор взбесившийся набирает обороты и грохочет, перекрывая внешние звуки. Но я не робкого десятка, и не такое делал. Извиняться, правда, не привык, ну ничего, иногда приходится перебарывать себя.

Набрав в грудь побольше воздуха, хочу окликнуть, но блин, робость внезапно охватывает. Да что со мной, в конце концов?

Нет, Матвея Балафина такой ерундой, как простой разговор с девчонкой, не напугать. Ускоряю шаг и зову всё-таки.

– Даш, погоди!

Она замирает на мгновение, а потом припускает со всех ног прочь от меня, бедная Ирка за ней едва поспевает.

Девчонки влетают в здание. Я не отстаю. Поговорю в любом случае. Но Пуговкина, судя по всему, отчаянно этого не хочет. Несётся, как угорела прочь, а потом и вовсе закрывается в женском туалете.

Весь грёбаный день Даша упорно меня избегает. Как я ни стараюсь выцепить её в перерывах между практической работой и зачётом, ничего не получается. После занятий тоже не вышло поговорить. Пуговкина, каким-то образом выполнила работу раньше меня и отпросилась уйти, сославшись на срочные дела.

Меня её откровенное нежелание просто выслушать, неслабо бесить начинает. Но поделать ничего не могу. Не домой же к ней ехать. Да я и не знаю, где она живёт, если что. И некогда мне.

Кучу работы набрал на выходные, в несколько изданий пишу материалы. Инфа, фото всё есть, осталось написать и вычитать, а затем отправить на почту редакторам. Что же, так даже лучше. Будет чем занять голову вместо того, чтобы думать о троечнице Пуговкиной.

Работа, действительно, помогает отвлечься. На ужин еду к родителям, где традиционно отчитываюсь о своих успехах. Точнее, не так – оправдываюсь, что всё в норме, экзамены сданы на отлично, мои материалы продолжают публиковать в ведущих городских изданиях и далее по списку. Новых достижений нет, значит, и успехов тоже нет. Терпимо, но могло быть и лучше.

Отец смотрит холодным взглядом. Если я стану лучшей версией себя, вот тогда он будет мною гордиться. Ругать тоже меня не за что, поэтому молчит. Лишь плечами пожимает.

Мать выглядит спокойной. Пока оценки не снизились, я хожу в бассейн, готовлюсь к городским соревнованиям по плаванию, всё норм. Но если вдруг «хорошо» мелькнёт в зачётке вместо «отлично», или как на прошлых соревнованиях я займу второе место, тогда начнётся. В ход пойдут: успокоительное, слёзы, вызов врача.

Я не знаю, правда ли маме становится плохо, или она так мастерски притворяется. Но до сих пор, как и в детстве, прихожу в дикий ужас, увидев её побледневшее лицо, что предвещает очередную истерику или сердечный приступ.

Вернувшись домой, достаю учебники и принимаюсь готовиться к экзамену, что будет в понедельник. На время даже легче становится. Но ненадолго. Стоит мне закончить дела и улечься в кровать, вновь мысли вокруг Пуговкиной начинают крутиться.

А она ведь спала со мной в этой самой постели. Не соображая, что делаю, утыкаюсь носом в подушку, в надежде ощутить её запах. Разумеется, его нет, ведь после той ночи прошёл не один день, да и постельное бельё сменили.

Но моё богатое воображение уже не остановить.

Тем более я знаю, как пахнет Дашка: зимними яблоками и морозным воздухом. При этом она тёплая. Кожа гладкая, матово-белоснежная. Как молоко. Мы были здесь в моей постели абсолютно голые. Я её раздевал, а она краснела, горела просто, задыхалась от волнения.

Пуговкина хрупкая такая, нежная... Запястья тонкие, пальчики невесомые почти, так легонечко касались, что вызывали мурашки по телу.

В тот момент я не придавал этому значения, просто мельком отмечал. А сейчас каждая мельчайшая деталь вдруг стала существенной. Почему, спрашивается?

А секс с ней, сама близость, она мне действительно не понравилась? Тогда почему при мысли о белоснежном обнажённом теле, член дёрнулся и налился кровью, готовый к бою?

Закрываю глаза и представляю её рядом. Голенькую, смущённую до предела, с горящими румянцем щёчками, взволнованную и откровенно счастливую.

Грудки небольшие, но округлые, с тёмными, торчащими остро сосками. Трогал их небрежно как-то, не особо следил, чтобы ей нравилось. Животик плоский, гладенький. Бёдра упругие, молочно-белые, как и остальная кожа. Красивая девочка, любоваться и любоваться такой хочется, целовать, гладить долго-долго, выводить узоры языком на бледной коже, оставляя влажные дорожки.

Дыхание сбивается с ритма, пока представляю всё это. Член отчаянно пульсирует, желая гораздо большего, чем может дать воображение.

Опускаю руку, оттягиваю вниз боксеры и обхватываю напряжённый орган у основания, а затем неспешно веду ладонь вверх. При этом не перестаю представлять обнажённую Дашку, касающуюся моего тела невесомыми тонкими пальчиками.