Глава 20

Даша

– Ты где, Пуговкина? Мы тебя ждём! Не представляешь даже, какого красавца сегодня привезли! Ты обалдеешь просто! Мы его вымыли, причесали, накормили, сейчас сидит, как благородный граф на всех поглядывает с лежанки! Это точно будет звезда твоего материала! Мы его так и назвали – Граф! Я фото сделала, каким он был, а как приедешь, увидишь, каким стал, – Алинка тарахтит без передышки.

Я же пытаюсь натянуть сапоги и застегнуть пальто, удерживая телефон одной рукой.

– Из дома выходить собираюсь. Минут через двадцать, наверное, буду. Если маршрутка быстро приедет, – отчитываюсь я, запирая дверь и направляясь к лестнице.

– Ну ладно, тогда, мы тебя ждём.

Выхожу из подъезда и шагаю к автобусной остановке, слушая, как снег хрустит под ногами. Неяркий свет уличных фонарей превращает укутанные в снежное покрывало многоэтажки в сказочные, немного загадочные дворцы. А разноцветные гирлянды на окнах, ещё больше усиливают это ощущение, вызывая предвкушение праздника.

Час пик миновал, большинство жителей города уже вернулись с работы и учёбы, поэтому на остановке не наблюдается ни единого человека. Нужной мне маршрутки тоже пока не видно. Останавливаюсь под присыпанным снегом навесом и рассеянно поглядываю по сторонам, погружённая в свои мысли.

Неожиданно откуда-то сбоку раздаётся резкий визг тормозов, автомобильный сигнал, а следом жалобно и громко скулит собака.

Меня будто кипятком ошпаривает, страх и нехорошее предчувствие окатывают с головы до пят. Оборачиваюсь в ту сторону, откуда доносились звуки, вижу отъезжающую иномарку и крупную дворнягу, отброшенную на обочину дороги.

Испуганный возглас сам собой срывается с губ. Кто-то сбил собаку и просто уехал как ни в чём не бывало! С замирающим сердцем спешу к лежащему на снегу животному.

Пёс жив. Явно беспризорный, истощённый, грязно-белый с рыжими пятнами на боках. Он жалобно подвывает, глядя на меня полными боли глазами, и даже пытается подняться, вот только попытки эти завершаются болезненным визгом.

– Маленький, что они с тобой сделали? – бормочу, опускаясь на корточки возле животного, и осматриваю его со всех сторон.

Крови нет, вывороченных внутренностей или чего-то подобного тоже. Пёс держит голову и шевелится. Похоже, ему перебили или переехали лапу, но возможно есть и другие повреждения, ведь его отбросило больше чем на метр.

Он так жалобно скулит и смотрит на меня круглыми глазами, что сердце кровью обливается. Я принимаюсь гладить его по большой вислоухой голове и со слезами в голосе утешать. Пёс как будто понимает мои слова, жалобно поскуливает и слабо виляет хвостом.

– Дашка? Что случилось? Это ты кричала?

Оборачиваюсь и замираю. Со стороны моего подъезда топает Балафин собственной персоной. Щёки раскраснелись, на голове шапка, куртка, обычно распахнутая, сейчас застёгнута до самого верха, руки прячет в карманах. Такое чувство, что он уже долго находится на морозе и основательно продрог.

От изумления слова вымолвить не могу. Опять? Что он здесь делает? Преследует меня? Но, блин, зачем?

Глаза Матвея необычно огромные, безумные какие-то. Он подлетает ко мне, наклоняется и тянет вверх, заставляя подняться. Чувствую, как его руки дрожат.

– Ты чего молчишь? Чего плачешь? Отвечай немедленно! – в голосе отличника слышится паника.

– Собаку кто-то сбил… Мне жалко… Её надо в приют отвезти, там ветеринар, там ему помогут… – начинаю бормотать, – Только, как? В маршрутку меня с ним не пустят…

– Бля, чуть инфаркт не словил! Ну, сбили, чего рыдать-то? Я думал, что это ты под машину попала!

У меня в груди мгновенно тепло разливается. Он за меня испугался. Матвей Балафин разволновался, решив, что я могла пострадать. Это так странно. Смотрю на него и как дышать забываю. Красивый, огромный, взволнованный. Все мысли из головы вылетают, пока он продолжает сжимать большими ладонями мои плечи.

Повизгивание пёселя приводит меня в чувство. Желая привлечь внимание, он трётся крупной башкой мне об руку и пытается заглянуть в лицо жалобными глазами.

– Собака… Как быть с ней?

Вновь опускаюсь на корточки, глажу несчастную дворнягу, а она доверчиво лижет мою руку тёплым языком. От жалости слёзы сами собой начинают капать. Стыдно плакать в присутствии Матвея, но я ничего не могу поделать. С детства очень остро реагирую на чужую боль, поэтому никогда не смогла бы работать врачом или там ветеринаром, сердце не выдержит постоянно смотреть, как страдают люди или животные.

– Да не реви, ты чего? – испуганно бормочет Матвей и тоже опускается на корточки возле пёселя.

Он внимательно осматривает его, щупает часто вздымающиеся мохнатые бока, шею, голову. Когда прикасается к больной лапе, пёс дёргается и скулит.

– К врачу нужно, походу сам не отойдёт, повреждения сильные и лапа сломана.

– Так, я знаю, где врач! Только как его туда дотащить? – восклицаю в ответ.

– На моей тачке, как ещё, – каким-то странным голосом произносит Балафин.

Действительно, у него же машина. Как я сразу не подумала? Просто равняю всех по себе. Привыкла же на общественном транспорте кататься.

– Ты поможешь? – спрашиваю на всякий случай.

В ответ он утвердительно кивает. С задержкой, правда, как будто сомневается. Но кивает же!

– Ой, Матвей, спасибо тебе! – выдыхаю и подсовываю ладони под лежащую на снегу дворнягу, собираясь взять её на руки.

– С ума сошла? Отойди, я сам. Этот кобель, как ты, весит, наверное, – Балафин отстраняет меня и сам подхватывает на руки начинающую повизгивать от боли собаку, затем направляется в сторону моего двора.

Я семеню следом, на ходу поглаживая дворняжку по голове и уговаривая немного потерпеть.