Глава 22

Даша

Вот уж не думала, что вместе с Балафиным мы будем спасать сбитую на дороге собаку! Я, честно сказать, даже не ожидала, от него такого благородства. Бережно донёс бедолагу, так осторожно держал. Уложил бездомную дворняжку на шикарное сидение своей дорогой тачки, даже не поморщился.

Всё-таки он добрый. И так вовремя рядом оказался. Хотя… Как-то уж слишком вовремя.

– Матвей, а что ты делал возле моего дома? – задаю вопрос, а сама краснею.

Вроде как подозреваю, что Балафин из-за меня там находился. С другой стороны, а из-за кого ещё? Прошлой ночью, когда пьяный пришёл и швырял снежками в окно, он ведь так и сказал: «я за тобой бегаю».

Откровенно говоря, я не поверила. Алкогольный бред какой-то. Зачем Балафину за мной бегать, если он мог просто встречаться спокойно, после той ночи. Я была бы счастлива стать его девушкой. Разумеется, тогда. Не сейчас.

– Я… Даш, нам поговорить нужно, – Матвей запинается и краснеет.

У меня появляется навязчивая мысль, что он нервничает, даже боится. Да ладно! Самый самоуверенный и невозмутимый парень нашего универа? Не верю!

– Хорошо. Я тебя слушаю, – отвечаю, а саму тоже дрожь пробирать начинает.

– Во-первых, я хочу попросить прощения. Я дурак, каких поискать, даром что отличник. Облажался по полной, ерунды наговорил. Даш, вот клянусь, я так не думаю про тебя! Ты, наоборот, мне очень нравишься, – выпаливает и ещё больше краснеет.

Сижу и молчу. Перевариваю. Понятия не имею, что отвечать.

– Ты не представляешь, под каким прессом я живу! Не знаю, говорить, или нет… Это в любом случае не оправдывает меня, – Матвей бросает в мою сторону быстрый взгляд и вновь сосредотачивается на дороге.

– Говори… – шепчу едва слышно, а сама до боли сжимаю свои пальцы, чтобы унять дрожь.

Каким-то внутренним чутьём понимаю, что Балафин хочет открыться, рассказать то, о чём другие не знают.

Он делает глубокий вдох и кивает.

– Ты думаешь, почему я отличник? Люблю учиться? Да ненавижу, на самом деле! Я по-другому уже просто не могу. У моих родаков одна цель в жизни – сделать меня… Да хрен его знает кем, если честно: «стань лучшей версией себя», и всё тут. Идиотизм, конечно, но это я теперь только понимать начал. С младенчества так живу. Реально!

Я слушаю затаив дыхание. Это ведь действительно откровение. Родители давят, надо же! А ведь все в университете думают, что Матвей обожает учёбу, да и в целом амбициозный парень, любящий быть впереди всех. А он между тем продолжает:

– Меня читать и писать начали учить в три года, а ещё и английскому языку по какой-то там методике. Я не в детский сад ходил, а в специализированный центр раннего развития, а, помимо этого, на кучу секций, дополнительных занятий, ко мне учителя постоянно приходили. Мама просто помешана была на этом. Да и до сих пор… Потом репетиторы, постоянные олимпиады по всем предметам, тренировки и соревнования в различных видах спорта. Это уже отец хотел, сделать из меня победителя.

– Ты и есть – победитель. Все про тебя так думают. Ни для кого не секрет, что ты лучший во всём университете, – вставила я.

– Не для моих родаков, это точно! Я не для того, чтобы пожаловаться это рассказываю, просто хочу объяснить. С самого первого класса за четвёрку меня строго наказывали. Не били, но морально прессовали жёстко и полностью лишали возможности отдохнуть, заставляя выполнять дополнительные задания. Под неусыпным контролем находится вся моя жизнь, не только учёба: что я ем, с кем общаюсь, какую одежду ношу. Понимаешь?

Слушаю и ощущаю, как горло сжимает болезненный спазм. Я ведь догадываюсь, к чему он ведёт. Но блин, это очень неприятно, и унизительно к тому же.

– Понимаю. Что же тут непонятного? Я – троечница в платье, купленном на распродаже. С такой стыдно появиться перед всемогущими родителями, – говорю и отворачиваюсь.

На глазах вновь наворачиваются слёзы. Обидно, очень. Он ведь оценил меня, как недостойную. Девушку, которая не может находиться рядом с той самой «лучшей версией Балафина»!

Матвей неожиданно бьёт рукой по рулю, резко тормозит, съезжает на обочину и останавливает автомобиль.

– Даш… Посмотри на меня, – просит охрипшим голосом.

А я не могу – слёзы текут по щекам, стыдно повернуться и показать свою слабость.

Но Балафина это не останавливает. Он подаётся вперёд и обхватывает меня сильными руками, прижимая к себе.

– Не плачь, Пуговкина, иначе я не смогу говорить, у меня голос срывается, – шепчет, склонившись к моему лицу, опаляя его дыханием.

Я лишь всхлипываю и пытаюсь его оттолкнуть. Но куда там! Он как скала – твёрдый и огромный, даже не почувствовал, кажется, моих слабых попыток вырваться.

Горло по-прежнему тугой верёвкой перетянуто, отчего сложно вдохнуть, а тянущая боль отдаёт в затылок, растекаясь по черепу. Но в груди как будто пожар разгорается. Тепло и щекотно внутренностям, оттого, что запах знакомый чувствую, от одного сознания, что Матвей меня обнимает.

Бешеные мурашки разбегаются от того места, где кожи касается его дыхание. Всё тело покалывать начинает и дрожать. Слабость бешеная разливается. Хорошо, что сижу, иначе пришлось бы ухватиться за Матвея, чтобы не упасть.

– Я по тебе с ума схожу, Даша Пуговкина… Представляешь, только сейчас понял почему! Я влюбился, кажется. Влюбился в тебя, Дашка… – шепчет и целовать начинает.

Касается губами где придётся – целует виски, волосы, лоб, веки. Я же сижу как громом поражённая, не в силах собрать разбегающиеся мысли.

Влюбился… Матвей Балафин в меня влюбился? Но как такое может быть? Неужели это правда?