Глава 18

Катя не спала.

Глаза были закрыты, но сознание цеплялось за края реальности, не давая провалиться в сон. В ушах гудело от усталости, а мышцы ныли после долгой смены на ногах. Но стоило ей начать засыпать, как в голове всплывали обрывки воспоминаний: странные взгляды Норы, тёплые руки Кости, скрип двери хостела, впускающей новых постояльцев.

Она перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку.

«Шесть часов».

Могла бы поспать. Но сон не приходил.

На столе лежала тетрадь — толстая, в потёртом чёрном переплёте. Она купила её в первый же день, как сняла эту каморку. Тогда казалось, что вот оно: свобода, чистый лист, новая жизнь. Можно записывать мысли, планы, даже просто глупые строчки, которые никому не покажешь.

Но страницы оставались пустыми.

Катя села, потянулась за тетрадью. Рука дрогнула — неуверенно, как будто боялась оставить след на белой бумаге.

«С чего начать?»

Перо скользнуло по листу, оставляя неровные буквы:

«Два месяца. Два месяца назад я потеряла всё. Работу, друзей, настоящее, будущее. Ни одного звонка. Ни одной смс. В этой жизни ты нужен кому-то, пока ты полезен и с тебя можно что-то поиметь. Но стоит тебе попасть в опалу, как от тебя все тут же отворачиваются, как от прокажённой. Словно боятся замараться. Всем всё равно, даже если ты погибаешь.

Разве так должно быть?

Может, я сама виновата. Верила, что люди — это нечто большее, чем набор функций. Что они способны на сострадание, на преданность. Но нет. Мы все — лишь тени, бегущие по краю пропасти, цепляющиеся за тех, кто может нас удержать.

А если ты больше не можешь быть опорой — тебя отпускают в свободное падение.

И вот я здесь. В пустоте. В тишине. В одиночестве, которое не просто давит — оно разъедает изнутри, как кислота.

Я кричу — но никто не слышит. Я плачу — но никто не видит. Разве это жизнь? Или просто медленное угасание, которое никому не интересно?

Но самое страшное — даже не предательство других. А то, что я начинаю верить, будто так и должно быть. Будто я действительно ничего не стою. Будто моя боль — это всего лишь статистика, ещё одна строчка в чьём-то отчёте под названием «Неудачники»…»

Чернила расплывались, будто бумага впитывала не только их, но и горечь этих слов. Веки налились свинцом, пальцы разжались. Катю, наконец, сморил сон — она так и уснула с дневником в руке.

Резкий звонок будильника врезался в тишину. Катя подскочила, сердце бешено колотилось, а в голове гудело, будто её били всю ночь. Хотелось просто рухнуть обратно, зарыться в одеяло и забыться, но…

— Надо вставать, — сонно пробормотала сама себе и застонала, будто обижаясь на судьбу.

Частые смены в хостеле выматывали, но пока она могла — надо было работать. Копить деньги. Выживать.

Одеяло цеплялось за ноги, словно пыталось удержать её, но Катя с трудом оторвалась от подушки. Холодный линолеум под босыми ступнями, дрожь в коленях, резкий свет из окна — всё это казалось намеренной пыткой.

Она шаркнула к умывальнику, сунула лицо под струю воды. Ледяные капли обожгли кожу, заставили вздрогнуть, но хотя бы прояснили сознание.

Дорога.

Улица встретила её серым, сырым утром. Воздух пах мокрым асфальтом и выхлопами — хостел был недалеко, но каждый шаг давался с трудом. Катя куталась в куртку, которая скоро станет маленькой, пряча руки в рукава, и машинально переступала через трещины на тротуаре — старая привычка, суеверие: «не наступать на стыки плит, иначе день не задастся».

Светофор мигал жёлтым. Она перебежала дорогу, едва не поскользнувшись на мокрой разметке, и свернула в подворотню. Вывеска хостела — потёртая, с отклеившимися буквами — болталась на одном креплении, скрипя на ветру.

Внутри пахло дешёвым кофе, сыростью и чужими немытыми телами.

«Ага. Значит, были заселения» — лениво подумала, зевая и подходя к стойке.

За стойкой копошился сменщик — тот самый вечно невысыпавшийся паренёк, который вечно путал документы и говорил так, будто у него во рту каша.

— О, Кать, привет, — лениво кивнул он, даже не поднимая глаз от телефона. — Ну чё, ночь прошла норм.

Катя вздохнула, скинула куртку на стул и потянулась к журналу регистрации. Листы были перекошены, записи сделаны криво, кое-где чернила размазаны.

— Кого заселили? — спросила она, уже зная, что разбирать этот почерк — всё равно что расшифровывать древние руны.

— Да чё-то человек пять… — он лениво потянулся и начал перечислять, загибая пальцы. — Две девчонки, студентки, кажись. Мужик один, на третьем этаже… Сорок лет, на вид. Ну и ещё кто-то…

Катя закатила глаза.

— Фамилии хотя бы записал?

— Ну… Вроде да, — он неуверенно ткнул в страницу. — Где-то тут.

Она взяла журнал, стиснув зубы. Бумага шуршала под пальцами, а цифры и фамилии сливались в одно пятно. Но надо было разобраться — иначе потом начнётся путаница с оплатой, с вещами, с ключами…

— Ладно, — Катя закрыла журнал. — Иди спи.

Парень не заставил себя ждать — исчез, как призрак, оставив после себя лишь запах дешёвого энергетика.

Катя осталась одна.

Хостел дремал вокруг неё — скрип половиц, шорох воды в трубах, чьи-то шаги за тонкими стенами. Она вздохнула, поправила волосы и потянулась к компьютеру.

Новый день. Новая смена.

Выжить бы только…

Катя кивнула сама себе, сложила в стопочку ночные бумаги и принялась мыть пол. Потом села разбирать эту стопочку — ночные документы по заселению.

И только её глаза зацепились за копию паспорта одного из постояльцев, как она услышала:

— Катя???

Голос был знакомым. Слишком знакомым.

Она медленно подняла взгляд.