Глава 21

Дима сжал челюсть. В висках стучало.

— Всё.

Один слог. Одно слово. Но в нём — обещание. Угроза. Надежда.

Она отвернулась, но он видел, как дрогнули её ресницы. Как плечи слегка подались вперёд, будто под невидимой тяжестью.

— Иди, — снова прошептала она, но уже без прежней силы.

— Нет.

Он не кричал. Не требовал. Просто стоял. Как скала. Как человек, который уже терял всё — и теперь боялся даже дышать, чтобы не спугнуть этот шанс.

Между ними снова повисло молчание. Долгое, тяжёлое.

Потом Дима медленно поднял руку, не для того, чтобы дотронуться, а чтобы показать: я здесь. Я не уйду.

— Я подожду. Столько, сколько надо.

Катя качала головой, словно отгоняя не только его слова, но и саму возможность.

Резко развернулась, и шаг её был твёрдым — слишком твёрдым, будто она боялась, что ноги подкосятся, если замедлится хоть на миг. Дима не пошёл следом. Он стоял, провожая её взглядом, в котором смешалось что-то невысказанное: боль, упрямство, а ещё — тень той нежности, что когда-то связывала их так крепко, что казалось, ничто не разорвёт.

Но разорвало.

Она не обернулась.

Дверь соседнего хостела захлопнулась за ней с глухим стуком. Каморка, крошечная, как клетка, встретила её знакомым запахом сырости и дешёвого моющего средства. Стены, облезлые, в трещинах, будто повторяли её внутреннее состояние.

Катя сбросила куртку, не глядя, и та шлёпнулась на пол. Пальцы дрожали, когда она расстёгивала джинсы, сдирала с себя свитер. Всё это — механически, будто тело уже не принадлежало ей. Потом опустилась на кровать, пружины скрипнули жалобно, и тут — будто прорвало.

Она сжала кулаки, вдавила их в глаза, но слёзы хлынули сквозь пальцы, горячие, обжигающие. Всхлипы вырывались против её воли, сдавленные, глухие — она кусала губу до боли, но тише не становилось.

"Не сейчас… Не сейчас…"

Но тело не слушалось. Грудь поднималась прерывисто, дыхание сбивалось, а в голове звенело одно: "Зачем? Зачем он пришёл?!"

Судьба — жестокая насмешница. Только-только она начала выкарабкиваться. По две смены в хостеле, вместо положенной одной, экономные ужины из дешёвых консервов, сон урывками, но — она держалась. Потому что скоро придётся держаться за двоих.

А теперь — он. Его глаза. Его голос.

"Я не уеду".

Она сжала подушку, вжалась в неё лицом, как будто могла спрятаться от самой себя. Но память уже разворачивала перед ней совсем недавнее прошлое, яркое, жгучее, как вспышка.

Костя. Случайный лучик огня, уюта, спокойствия.

Его руки, сильные, властные, но такие нежные на её коже. Его поцелуи — горячие, жаждущие, будто он хотел выпить её всю.

"Ты такая…" — он говорил шёпотом, и каждое слово обжигало.

Секс с ним был не просто страстью. Это было падение — в сладкую, одурманивающую пустоту, где не было ничего, кроме его рук, его губ, его низкого смешка где-то у неё за ухом.

Катя содрогнулась.

А потом — холод. Пустота. Предательство.

Она дёрнулась, резко вытирая лицо. Нет. Она не позволит этому вернуться. Не позволит себе слабости.

Вытерла слёзы пальцами, встала, механически, на автомате, переоделась и забралась под одеяло. Судорожно выдохнула, радуясь, что завтра, наконец-то, у неё выходной.

А у неё внутри бушевало что-то тёмное, горячее, бесконечно сложное.

* * *

Катя проснулась от настойчивого стука. Глухого, но упрямого, будто кто-то бил кулаком не в дерево, а прямо в её виски. Она аж подскочила, сердце тут же рванулось в горло, сжимая дыхание. Кто?.. К ней никто не приходил. Некому.

Осторожно, будто пол был усеян битым стеклом, она сползла с кровати. Холодный липкий пот прилип к спине, а в животе — пустота, дурная, зыбкая, как перед падением. Пальцы нащупали халат, накинула его, не завязывая. Подошла к двери, прислушалась.

Тишина.

Слишком тихая. Слишком настороженная.

И снова какое-то шуршание и снова стук.

Катя замерла. Глазка не было, а голос будто застрял где-то в груди, сдавленный страхом.

— Катя.

Голос за дверью прорезал ночь, низкий, чуть хрипловатый. Дима.

— Открой, пожалуйста.

Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. Нет. Нет, нет, нет. Он не имел права. Не после той сцены на улице, не после всех этих месяцев молчания, не после…

— Я знаю, что ты там.

Его слова мягкие, но в них — сталь. Та самая, что когда-то заставляла её верить, что он сможет защитить её от всего.

Катя медленно выдохнула. Плечи дрогнули, но она выпрямилась.

— Уходи, — прошептала, но дверь поглотила звук.

— Не уйду.

Он сказал это так просто, будто объявлял погоду. Без угроз, без мольбы. Просто констатация.

Катя закрыла глаза. Перед веками всплыло его лицо — напряжённое, с тенью усталости под глазами.

— Пожалуйста, — снова его голос, но теперь в нём что-то дрогнуло.

Она потянулась к замку. Пальцы дрожали, металл был ледяным.

Зачем?

Потому что если не откроет — он просто будет стоять. Всю ночь. Как тогда, в дождь, когда она выгнала его из квартиры.

Дверь приоткрылась на цепочку, и в щель мелькнуло его лицо — не напряжённое, как прежде, а… Улыбающееся. Мягко, почти виновато, будто он только что вспомнил какую-то их общую шутку.

— Пустишь?

Голос Димы был тёплым, как первый глоток кофе в промозглое утро. В руках он держал два пакета, перетянутых у горловины узлами, и теперь разводил их чуть в стороны, демонстрируя, словно мирный посол, несущий дары.

Катя не успела ответить. Он мягко, но настойчиво прижал дверь ладонью, цепочка натянулась, звякнув, и он проскользнул внутрь, будто боялся, что она передумает.

Комната встретила его сыростью, запахом старого дерева и чего-то кисловатого — дешёвого мыла или несвежего белья. Дима замер на пороге, глаза расширились. Он медленно повернул голову, осматриваясь: облезлые обои с пятнами плесени, узкая кровать с продавленным матрасом, крохотный столик в углу, заваленный тюбиками, расчёской и потрёпанной книгой.

— Боже… — вырвалось у него шёпотом.