Глава 22

Катя стиснула зубы. Ей хотелось закричать: «Не смотри!» — но слова застряли в горле.

Дима, однако, уже двигался к столику, будто не замечая её оцепенения. Пакеты шуршали, когда он начал выкладывать на поверхность коробочки — аккуратные, картонные, с полупрозрачными окошками.

— Суши, — пробормотал он, отрывая крышку первой. Рис блестел под соусом, ломтики лосося розовели, как рассвет.

— Лапша удон.

— Салат с кунжутом.

Каждая коробка открывалась с лёгким «шик» — и комната наполнялась новым ароматом: пряным, маслянистым, обволакивающим.

Последними он достал бумажный пакет. Развернул — и воздух вдруг стал сладким, ванильным. Круассаны. Тёплые, будто только из печи, с хрустящей корочкой, которая крошилась под его пальцами.

Катя невольно сделала шаг вперёд. Глаза сами потянулись к еде, предательски цепляясь за каждый кусочек. Она не ела ничего, кроме консервов, уже… сколько? Месяц?

Дима повернулся к ней. В его взгляде не было ни жалости, ни торжества — только тихое, почти детское ожидание.

— Голодная? — спросил он просто.

Она не ответила. Но когда он протянул круассан, её пальцы дрогнули — и сами потянулись к хрустящему тесту.

Дима наблюдал, как она ест. Медленно, сначала сдерживаясь, потом — жадно, словно боялась, что еда исчезнет. Крошки падали на стол, но он не торопил, не комментировал.

Только когда она потянулась за вторым круассаном, он вдруг сказал:

— Катюш, просто выслушай меня, ладно?

Голос его дрогнул, будто слова застревали где-то в груди, обжигая изнутри. Он не смотрел на неё, пальцы нервно перебирали край картонной коробки, оставляя на ней едва заметные вмятины.

— Когда ты вывела меня из-под следствия…

Пауза. Глубже вдох.

— Я испугался.

Признание вырвалось сдавленно, словно он стыдился его. Да и как иначе? Мужчина, который должен быть опорой, скалой, — а он сжался, как перепуганный ребёнок, почувствовав холодное дыхание системы у себя за спиной.

— Не по-мужски, да.

Губы его криво дрогнули, но улыбки не вышло.

— Но я знаю, как эти жернова работают. Знаю, как перемалывают. Даже пыли не остаётся, Кать. Ты же сама видела.

Он наконец поднял на неё глаза — тёмные, глубокие, с тенью чего-то такого, что не высказать словами.

— То, что меня переквалифицировали из подозреваемого в свидетеля — это ничего не значило. Ни-че-го.

Каждый слог он вбивал в тишину, будто пытался вложить в неё весь тот ужас, который носил в себе.

— В той афере были замешаны не просто большие деньги. Там были имена. Те самые, после которых исчезают люди. Или находят их в реке с пулей в затылке. Или вообще не находят.

Он резко провёл ладонью по лицу, словно стирая с него маску.

— Я испугался за себя. Но ещё больше — за тебя.

Голос его стал тише, но от этого слова казались только тяжелее.

— Поэтому решил, что лучше… Исчезнуть.

Катя почувствовала, как в груди что-то сжимается.

— Тебе не сказал, потому что…

Он замялся, искал слова, но в конце концов просто развёл руками.

— Чем меньше ты знаешь — тем меньше с тебя спрос. Я думал… Что так смогу тебя обезопасить.

Последняя фраза прозвучала почти как оправдание. Как будто он и сам понимал, насколько это хрупкое, ненадёжное объяснение.

Но другого у него не было.

Катя молчала. Всё это время она машинально жевала круассан, не замечая, как крошки осыпались на стол, а маслянистые слои таяли у неё на языке. Теперь перед ней лежала лишь пустая тарелка — она слопала всё, даже не осознав этого.

Потом подняла на него глаза — холодные, острые, как лезвие.

— А то, что ты уехал с той женщиной… — голос её дрогнул, но не от слёз, а от сдавленной ярости. — Это тоже часть плана по моему спасению?

Дима замер. Воздух между ними стал густым, как смола.

Потом он медленно выдохнул, опустил голову.

— Так… Так мне казалось, было проще покинуть страну, — говорил он тихо, будто каждое слово резало его изнутри. — Молодая красивая пара, которая едет прожигать жизнь. Никто не задаёт лишних вопросов.

Повисла неловкая пауза.

— Врать не буду. Секс был. — он сжал кулаки, но не стал оправдываться. — Я мужик, меня не было полгода… Но…

Он поднял на неё взгляд — открытый, без притворства.

— Мне нечего сказать в оправдание.

Катя резко вдохнула, будто её ударили. Но не заплакала. Не закричала. Просто сидела, сжимая салфетку в руках, пока бумага не превратилась в комок.

Дима наклонился вперёд, его голос стал глуше, почти шёпотом:

— Я прошу только об одном. Позволь мне помочь тебе.

Он не говорил о прощении, о том, чтобы вернуть всё, как было.

— Хотя бы… увезти тебя отсюда. В нормальное жильё.

Он развёл руками, обводя ими тесную каморку — облупленные обои, крохотный стол, заваленный бумагами, узкую кровать, на которой даже выспаться нельзя.

— Здесь жить невозможно, Кать.

Катя сжала салфетку так, что суставы её пальцев побелели. Бумага бесшумно сминалась в плотный комок, будто пыталась повторить путь её мыслей — скомканных, острых, не находящих выхода.

Дима медленно выдохнул, словно готовясь к прыжку в ледяную воду, и продолжил:

— Я оформляю квартиру. В центре, с ремонтом. Там две комнаты, — он сделал паузу, давая ей понять, что это не намёк, не ловушка. — Твоя будет твоей. Я даже за порог не переступлю, если не захочешь.

Он говорил тихо, но каждое слово падало между ними с весом камня.

— Работать можешь, если захочешь. Или не работать. Просто… — голос его дрогнул, но не от слабости, а от чего-то глубже — от той самой неубитой совести, которая грызла его изнутри. — Мне нужно знать, что ты в безопасности.

Катя не отвечала. Её взгляд скользнул по столу, по крошкам от круассана, по пустой тарелке — символу её собственной опустошённости.

— Ты мне ничего не должен, — наконец выдохнула она, но в голосе не было прежней злости. Только усталость.

Он не клялся, не умолял. Просто сидел напротив, сжимая ладони в замок, будто боялся, что они предательски потянутся к ней — утешить, прикоснуться, попросить прощения. Но он держался.

— Я не буду тебя трогать, — повторил он. — Ни словом, ни жестом. Просто… позволь мне быть рядом. Хотя бы так.

Воздух между ними всё ещё был густым, но теперь в нём чувствовалось что-то ещё — неловкая, колючая надежда.

Катя разжала пальцы. Скомканная салфетка упала на стол, как белый флаг.

— Покажи мне эту квартиру, — тихо сказала она.

И Дима понял: это не сдача, не капитуляция. Это — перемирие. Хрупкое, ненадёжное, но единственное, на что он мог рассчитывать. Тем более — сейчас, в его положении.