Глава 35

Нора, уставшая, но всё ещё ослепительная, решительным шагом направлялась в какую-то новую пекарню на окраине. Найденную, правда, чудом и по случаю, но найденную же!

По всему городу идут слухи, что в них делают лучшие круассаны в мире.

— Ну конечно, где же ещё печь божественную выпечку, как не в промзоне между шиномонтажом и складом запчастей? — бормотала Нора, ловко перепрыгивая очередную яму. — Ну что ж… — она остановилась у вывески, явно сделанной и намалёванной на коленке. — Пошли за чудом.

А в пекарне пахло корицей, ванилью и чем-то неуловимо домашним.

Она улыбнулась.

«Ну хоть что-то сегодня пошло по плану».

За стойкой стоял молодой парень в заляпанном мукой фартуке и с выражением лица «я не спал три дня, но круассан у меня всё равно лучше, чем у вас в Париже».

— Будьте добры, два миндальных и один шоколадный, — сказала Нора таким тоном, каким обычно заказывают шампанское в Ritz.

Парень медленно поднял на неё глаза, оценивающе оглядел соболиное манто, и пробормотал:

— А они у нас только с утра. Сейчас только обычные.

— Обычные? — Нора сделала глаза, как у оскорблённой королевы. — Вы хотите сказать, что я проделала этот путь ради… Обычных круассанов?

Парень пожал плечами:

— Ну, они всё равно лучшие в городе.

— Лучшие… — Нора вздохнула так, будто ей предложили чёрную икру из банки «Сельдь в томате».

Но голод и любопытство взяли верх.

Нора откусила кусочек круассана — и мир перевернулся.

Хруст. Такое хрусткое «кхр-р-р», что, кажется, где-то в Париже внезапно заплакал французский пекарь, осознав тщетность своих трудов. Маслянистые слои таяли на языке, оставляя после себя шлейф ванили и лёгкую горчинку миндаля. Нора зажмурилась, издав звук, средний между вздохом блаженства и стоном умирающего от наслаждения грешника.

— Господи… — прошептала она, словно впервые в жизни поняла, зачем человечество изобрело муку.

За стойкой парень в заляпанном фартуке невозмутимо вытирал руки, но в уголке его рта дрогнула победоносная усмешка. Да, он знал. Он всегда знал.

А вот Артём за окном «Роллс-Ройса» знал гораздо меньше. Например, он не знал, что лицо взрослой женщины может выражать такую первобытную, почти детскую радость.

Нора жмурилась, облизывала пальцы… А, да: он даже не подозревал, что она умеет облизывать пальцы, а потом…

Потом она обняла круассан. Нет, серьёзно, она прижала его к груди, как драгоценность, и Артём впервые задумался: а не галлюцинация ли это? Может, он не всё ещё бегает за той странной женщиной, а сейчас лежит где-нибудь в сугробе с сотрясением мозга?

Но нет. Нора была настоящей. И круассан — увы — тоже.

— Чёрт возьми… — пробормотал Артём, наблюдая, как светская львица, обычно требующая икру строго в полдень под звуки арфы, с упоением жуёт выпечку из «дыры в стене», пахнущей бензином и надеждой.

Нора между тем уже доедала второй круассан. Первый исчез с такой скоростью, что Артёму даже показалось, что ему показалось… И жестом, достойным императрицы, потребовала у пекаря:

— Заверните мне ещё десяток.

Парень поднял бровь:

— Обычных?

Нора посмотрела на него так, будто он предложил ей доедать крошки с пола.

— Да. Сегодня обычных. А вот завтра… Завтра, дорогой мой, тех самых, «которые только с утра». Завтра. В семь. Ровно.

Пекарь задумался.

— А вы точно придёте?

Нора медленно улыбнулась — той самой улыбкой, от которой банкиры подписывают пустые чеки, а политики внезапно вспоминают о совести.

— Дорогой, ради таких круассанов я готова разбудить даже того, кто уже в гробу. И поверьте,

если завтра ровно в семь утра у меня не будет моих круассанов… Десять штук…

Пекарь почувствовал, как по его спине пробежал ледяной ручей. Не тот приятный холодок, когда достаёшь из морозилки идеальное слоёное тесто, а тот, что бывает, когда случайно наступаешь на кота в темноте и понимаешь: теперь ты мёртв.

Нора стояла перед ним, вся в соболином сиянии, с крошками на губах и взглядом, обещающим апокалипсис в миниатюре, если хоть один круассан окажется неидеальным. Или не «утренним».

Он-то думал — ну, очередная капризная барышня с деньгами, которая приехала за «атмосферой». Такие обычно фотографируют круассаны на фоне кирпичной стены, откусывают один раз, морщатся и заявляют: «Ой, а в Париже они воздушнее!» — а потом выбрасывают их в мусорку с видом человека, только что пережившего глубокое разочарование в жизни.

Но эта… Эта обняла круассан. Обняла! Как будто это не просто масло и мука, а потерянный ребёнок, которого она искала долгие годы.

А теперь она смотрела на него так, что пекарь вдруг вспомнил свою бабушку — ту самую, которая могла заставить его вымыть полы в пекарне одним лишь взглядом, даже не открывая рта.

— Десять штук, — повторила Нора, и в её голосе зазвучали нотки, от которых у мужчины инстинктивно сжались яйца. — Ровно в семь. И если вы вдруг решите, что сегодня — хороший день, чтобы проспать…

Она не договорила. Не надо было.

Пекарь вдруг осознал, что перед ним стоит не просто богатая дурочка, а хищница. Та, что сожрёт его заживо, если он осмелится её подвести. И что самое страшное — ей это понравится.

— Я… Э… Конечно, — выдавил он, чувствуя, как его уверенность в собственной незаменимости тает быстрее, чем масло в духовке. — Ровно в семь.

И плевать, что они открываются в девять.

Нора кивнула с видом королевы, только что помиловавшей глупого крестьянина, и развернулась к выходу, оставив за собой шлейф дорогих духов, тёплого хлебного аромата и лёгкого ощущения надвигающегося апокалипсиса.

Нора уже выходила из пекарни, бережно неся в руках пакет с «обычными» круассанами, и, кажется, даже сюсюкающая с ними.

А за окном «Роллс-Ройса» Артём лихорадочно планировал в голове свой завтрашний день:

«07:00 — круассаны.

07:01 — бежать.

07:02 — возможно, уже поздно».

Потому что он только что понял две вещи:

1. Нора не та дурочка, кем старается выглядеть.

2. Если завтра пекарь проспит — она сожрёт Артёма.