Глава 14: Чтобы отпустило
Дверь щёлкнула.
И впервые за две недели я не бросилась строить подушечный вал.
Подушки лежали где попало — там, где их раскидало ещё утром, в той, прошлой жизни, когда я ещё притворялась, что между нами линия фронта.
Я смотрела на них и понимала, что строить нечего и незачем.
Стена, которую я возводила из реквизита, иронии и слова «картинка», осталась лежать на дне верёвочного моста где-то на высоте сорока метров.
Макс прислонился спиной к двери и смотрел на меня. Молча. Без улыбки, без ямочки, без единой заготовки.
— Не смотри так, — сказала я.
— Как?
— Как будто ты уже всё решил.
— Я всё решил ещё тогда, — сказал он. — В темноте. Я просто ждал, пока решишь ты.
Я открыла рот. Закрыла.
У меня, грозы постановочной романтики, человека, который зарабатывает словами, в этот момент кончились слова.
Все.
Подчистую.
* * *
— Это ничего не значит, — выпалила я. Быстро. На опережение. — Если что между нами и… случится. Это не чувства. Это физика. Накопилось. Две недели на адреналине, в одной кровати, без выхода. Любого бынакрыло.
— Угу.
— Это как… — Я лихорадочно искала формулировку, в которой будет поменьше меня. — Как нарыв. Который надо вскрыть, чтобы зажило. Один раз. Чтобы отпустило. И завтра мы оба сделаем вид, что ничего не было, и спокойно доиграем это идиотское шоу.
— Картинка, — серьёзно кивнул он.
— Не смей, — прошипела я, — использовать против меня мои же слова.
— Тогда не давай мне такие удобные. — Он оттолкнулся от двери и сделал шаг. Один. Комната, как всегда в его присутствии, мгновенно стала меньше. — Хорошо. Один раз. Чтобы отпустило. Я согласен на любую ложь, Соболева, которая в итоге приведёт тебя ко мне. Можешь называть это нарывом. Можешь — физикой. Можешь вообще оформить как командировку.
— Ты невыносим.
— Я в курсе. Ты писала. Восемьдесят тысяч просмотров. — Ещё шаг. — Иди сюда.
— Сам иди.
— Я иду.
— Я вижу, — сказала я, и голос предательски сел на середине фразы.
* * *
Он остановился в полушаге. Так близко, что я снова, как тогда на платформе, чувствовала тепло, идущее от него, — и снова возненавидела физику, которую сама же только что объявила причиной всего.
— Последний шанс, — сказал он тихо. Уже без наглости. Совсем. — Скажи «нет» — и я отступлю. Построю тебе этот твой вал сам, своими руками, до потолка, и больше пальцем не трону. Слово.
И вот это — что он спросил, что оставил мне выход, что готов был отступить, — добило меня окончательнее любого натиска.
Человек из моей колонки так бы не сделал. Человек из моей колонки вообще был выдумкой.
А этот стоял передо мной, ждал моего слова и держал в руках мой единственный путь к отступлению — и протягивал его мне.
Я могла сказать «нет».
Я была профессионалом. У меня был репортаж, карьера, здравый смысл и десять колонок о том, как глупо терять голову в декорациях.
— Нет, — сказала я.
Он кивнул. Начал отступать.
— Я имею в виду, — я схватила его за футболку, за ту самую, на которой ещё утром остались следы моих ногтей, и дёрнула обратно, — нет, не отступай. Боже, ты издеваешься. Иди уже сюда, пока я не передумала и не написала про тебя ещё одну колонку.
Что-то вспыхнуло у него в глазах — то самое, тёмное, голодное, что я видела в темноте квеста и в финале танго.
— Вот это, — выдохнул он, — было лучшее «нет» в моей жизни.
И накрыл мой рот своим.
* * *
Дальше я перестала собирать мысли в предложения.
Это был не сценический поцелуй на публику. Здесь не было камер — то есть были, конечно, четыре штуки и человек за пультом, но мне впервые за всё шоу было абсолютно, оглушительно всё равно, что увидит страна.
Пусть смотрит. Пусть выкручивает свой детектор до упора.
Прибор всё равно не придумал шкалы для того, что сейчас происходило между мной и человеком, которого я приехала уничтожить.
Он целовал меня так, будто доказывал мне же мою неправоту — за каждое слово той колонки, за «обаяние без задней мысли», за «пусто внутри».
Руки нашли край моей футболки. Я не остановила.
Наоборот — потянулась навстречу, помогая, потому что упрямство, которое держало меня две недели, наконец сдалось и перешло на его сторону, как последний предатель.
— Если завтра, — выдохнула я ему куда-то в шею, цепляясь за остатки иронии, как за поручень, — ты хоть раз назовёшь это «логистикой»...
— Не назову, — сказал он, и его голос у моего виска был хриплым и абсолютно серьёзным. — Это что угодно, Ника. Но нелогистика.
* * *
Он подхватил меня — легко, как будто всю жизнь только этим и занимался, — и я обхватила его ногами за бёдра.
Мы даже не дошли до кровати.
Он развернулся и прижал меня спиной к стене у самой двери, и в следующий миг его рука уже рвалась вниз, стаскивая с меня футболку через голову.
Я помогала, торопливо, почти нервно, и когда ткань застряла у меня на запястьях, он не стал ждать — просто прижал мои руки над головой и прикусил мне сосок прямо через лифчик.
Я выдохнула резко, почти зло, и выгнулась ему навстречу.
— Снимай, — выдохнула я. — Снимай всё, чёрт тебя возьми.
— Сама, — хрипло ответил он, и я услышала, как он сам расстёгивает ремень одной рукой. — Я сейчас не в том состоянии, чтобы быть аккуратным.
Я спрыгнула на пол, быстро стянула с себя всё, что ещё оставалось, и в тот же момент он уже прижимал меня обратно к стене — голую, горячей кожей к горячей коже.
Его член твёрдый, тяжёлый, прижался к моему животу, и я непроизвольно подалась бёдрами вперёд, потираясь о него.
— Смотри, какая мокрая, — тихо выдохнул он мне в ухо, проводя пальцами между ног. — Две недели терпела и теперь уже течёшь по бёдрам.
— Заткнись, — выдохнула я, но голос предательски дрогнул. — Просто трахни меня уже, пока я не передумала.
— Передумаешь ещё раз — я тебя перетрахаю, пока не забудешь, как это слово звучит, — сказал он низко, почти рыча, и в следующий миг уже подхватил меня снова, прижимая спиной к стене.
Я обхватила его бёдрами, и он одним движением вошёл в менядо конца — резко, глубоко, без всякой подготовки.
Я вскрикнула ему в плечо, и он замер на секунду, тяжело дыша.
— Блядь, Ника… — выдохнул он дрожащим голосом. — Ты… такая узкая. Такая горячая.
— Двигайся, — попросила я почти умоляюще. — Пожалуйста, двигайся.
Он начал сразу жёстко, глубоко, с таким отчаянным, почти злым напором, что я каждый раз ударялась спиной о стену.
Я целовала его в шею, в мокрый от пота висок, и шептала ему прямо в ухо всё, что до этого две недели не решалась сказать:
— Жёстче. Ещё жёстче. Я хочу чувствовать тебя полностью.
— Ты меня убьёшь, — выдохнул он, ускоряясь. — Я сейчас кончу, как подросток.
— Тогда кончай, — выдохнула я, прикусывая его мочку. — А потом снова трахнешь меня. И ещё раз. И ещё.
Он застонал низко, почти болезненно, и начал двигаться уже совсем грубо, почти яростно, прижимая меня к стене всем телом.
Я чувствовала, как он дрожит, как напрягаются все его мышцы, и понимала, что он тоже уже на грани.
* * *
Кровать мы нашли почти случайно.
Он опрокинулся на спину, рывком потянул меня на себя — и мир на секунду перевернулся вместе со мной.
Я приподнялась и резко опустилась на него.
То, что я чувствовала, было абсолютно внове для меня. Я заполнена на всю его длину.
Я начала двигаться быстро, с каким-то злым, почти отчаянным ожесточением, но мне было этого мало.
Мне было мало. Нужно былобольше.
Сильнее.
Глубже.
И я случайно поймала тот угол, когда сильно наклонялась вперёд и тёрлась клитором о его лобок — и удовольствие ударило так резко, что у меня подкосились руки.
Я упала на его грудь, прижалась к ней всем телом, поцеловала его в шею, в место, где бешено бился пульс.
Кожа у него была горячая, почти обжигающая.
Сердце колотилось так, что я чувствовала это своей грудью. Я подняла голову и увидела его лицо — тёмное, мокрое, с совершенно безумным, голодным блеском в глазах.
Он смотрел на меня так, будто я могла его уничтожить, и он этому даже был рад.
Я снова начала двигаться, уже не контролируя себя, и оргазм накрыл меня внезапно, жёстко, без предупреждения.
— А-а-а! — застонала я, содрогаясь над ним всем телом, сжимаясь вокруг его члена так сильно, что он захрипел у меня под рёбрами.
Макс провёл ладонями по моей спине, крепко держал меня, пока я судорожно хватала ртом воздух.
Ещё несколько спазмов прошли через меня, и я едва успела прийти в себя, как он начал двигаться сам — резко, глубоко, почти грубо.
Он ворвался в меня снизу, заполняя до предела, и я уже былане в состоянии держать ритм. Его руки сжимали мои бёдра, он приподнимал меня и опускал на себя снова и снова, всё быстрее, всё жёстче.
— Ника… — выдохнул он хрипло, и в этом звуке не было ничего от его обычной ухмылки.
Только напряжение иотчаянное желание.
Я облизывала его шею, и тут он резко замер, изгибаясь всем телом, что я почувствовала, как он кончил внутри меня — глубоко, сильно, с таким низким, почти звериным стоном, что у меня мурашки пробежали по коже.
Он прижал меня к себе так, что я едва могла дышать, и бился подо мной, пока последние толчки не затихли.
* * *
Какое-то время мы просто лежали, не разнимаясь, — он подо мной, я на нём, два загнанных сердца на разной скорости.
Он отвёл налипшую прядь с моего лица. Медленно, осторожно — той же рукой, которая минуту назад держала меня совсем не осторожно.
И в этом жесте было больше, чем во всём, что мы только что натворили.
— Эй, — сказал он тихо, и в голосе не осталось ни рыка, ни наглости. — Ты как?
— Молчи, — пробормотала я ему в шею. — Если ты сейчас что-нибудь умное скажешь, я всё-таки напишу ту колонку.
Он усмехнулся — я почувствовала это грудью, — и просто прижал меня крепче.
«Один раз, чтобы отпустило» уже давно превратилось во что-то совсемдругое.
Потом были еще два раза.
Наверное, тоже чтобы отпустило.