Глава 15: Ничего не было

Проснулась я от ужаса.

Не от кошмара — от воспоминания, которое куда хуже кошмара, потому что кошмар хотя бы можно списать на несварение.

Я лежала, не открывая глаз, и проводила экстренную инвентаризацию того, во что превратилась моя жизнь за одну ночь.

Чужая рука поперёк меня — есть. Тяжёлая, тёплая, по-хозяйски расположившаяся, будто всегда тут лежала.

Чужое дыхание в затылок — есть. Ровное. Наглое даже во сне.

Подушечный вал — отсутствует. Числится пропавшим без вести. Считать погибшим при исполнении служебного долга.

Здравый смысл — там же, где вал.

«Ничего не было», — твёрдо сказала я себе.

«Былотрижды, — поправил организм, до сих пор пребывавший в состоянии лёгкого, приятного изумления. — И, между прочим, во второй раз ты сама просила добавки. Очень вежливо. Почти на коленях».

Я приоткрыла один глаз. За окном — утро. Рядом — Макс, проснувшийся, очевидно, давно, потому что лежал он, подперев голову рукой, и разглядывал меня с выражением кота, который не просто добрался до сметаны, а переехал в неё жить, прописался и подал документы на гражданство.

— Доброе утро, — сказал он.

— Ничего не было, — сказала я.

— Конечно. — Он кивнул с серьёзностью нотариуса, заверяющего заведомо подложный документ. — Абсолютно ничего. Особенно во второй раз. Которого, разумеется, тоже не было. И в третий, которого не было настолько громко, что, я думаю, его не было слышно даже в соседнем корпусе.

— Корпусодин.

— Значит, не было слышно по всей стране. В прямом эфире.

Я натянула одеяло до подбородка с достоинством сенатора, на которого пытаются повесить чужую растрату.

— Слушай меня внимательно, — сказала я. — Это была разрядка. Чисто физиологическая. Накопилось — стравили. Как пар из чайника. Чайник, заметь, не влюбляется в плиту. Чайник свистит и выключается.

— Соболева. — Он наклонился ближе, и голос упал в тот бархатный регистр, от которого по позвоночнику пробежало всё вчерашнее, в хронологическом порядке. — Вчера ты подо мной не про чайники думала. Вчера ты забыла, как меня зовут. Дважды. Я даже слегка обиделся и был вынужден напомнить. Подробно.

— Я не стонала.

— Тыпела. Без слов, но с большим чувством. Я бы сказал — сольный концерт. Аншлаг.

Я запустила в него подушкой. Он, естественно, поймал — лениво, одной рукой, не меняясь в лице. Я начинала всерьёз ненавидеть его рефлексы. Отдельной, выдержанной, как дорогой коньяк, ненавистью.

— Если хоть одна живая душа узнает… — начала я.

— Соболева. Нас снимали восемь камер. «Живых душ, которые узнают» — это вся страна плюс человек за пультом детектора, который вчера, кажется, впервые за сезон выкрутил стрелку честно.

Я застонала и спрятала лицо в одеяло.

— Вот, — удовлетворённо отметил Макс. — Этот звук я уже где-то слышал. Только вчера он означал нечтодиаметрально противоположное.

* * *

Выйти к завтраку и убедительно изобразить, что «ничего не было», оказалось задачей за гранью моих скромных актёрских возможностей.

А ведь две недели я блестяще играла нежную влюблённость к человеку, которого мечтала закатать под фундамент этой студии. Но это был детский утренник. Игратьравнодушие к человеку, под которым ты накануне трижды забыла алфавит, — вот это олимпийская дисциплина.

Я взяла кофе. Макс взял кофе. Наши руки потянулись к одной кружке, соприкоснулись — и я отдёрнула свою так резко, будто кружка оказалась под напряжением. Кофе плеснул через край. Три ближайшие девушки переглянулись с видом присяжных, которым только что предъявили орудие преступления.

— Спокойнее, — шепнул Макс, невозмутимо забирая кружку. Мою, между прочим. — Ты ведёшь себя так, будто между нами что-то было.

— Между наминичего не было.

— Вот и я о том. А ты шарахаешься от посуды. Подозрительно. — Он отпил. Из моей кружки. Глядя мне в глаза поверх ободка. — Вчера, кстати, у тебя с естественностью был полный порядок. Особенно ближе к финалу.

— Ещё слово, — сказала я сладко, — и я расскажу стране, как ты во сне обнимаешь подушку и зовёшь её «мам».

— Я не зову подушку «мам».

— А я не давала сольный концерт. Видишь, как славно врать вдвоём. Прямо семейный подряд.

Он засмеялся — громко, открыто, так, что обернулась половина кухни, — и я с ужасом поняла, что вид смеющегося Макса делает со мной примерно то же, что вчерашняя ночь: аккуратно вынимает у меня позвоночник и прячет туда, где мне его потом не найти.

* * *

В исповедальне меня поджидала засада.

— Расскажи нам про вчерашнюю ночь, — промурлыкал ленивый голос из динамика, и я физически ощутила, как редактор смены придвигается к микрофону и потирает ладошки.

Я включила лицо профессионала. Лицо у меня хорошее, тренированное — врёт убедительнее, чем я сама.

— Мы прекрасно пообщались, — сказала я. — Обсудили стратегию на следующее испытание. Оченьпродуктивно.

— Вероника. У вас в комнате четыре камеры.

— Ночной режим. Ничего не разобрать.

— Разобрать достаточно. А расслышать — тем более.

— Это телевизор, — не моргнув, сказала я. — Документальный канал. Дикая природа. Брачный сезон у каких-то крупных, очень голосистых млекопитающих.

Пауза в динамике. Долгая. Оценивающая.

— У вас в комнате нет телевизора, — сказал голос.

— Тем удивительнее, что было такгромко, — парировала я.

Голос помолчал. А потом сказал — почти с уважением:

— Знаешь, что меня в тебе восхищает? Ты врёшь мне прямо в камеру, с каменным лицом, и почти убедительно. Из тебя вышел бы или великий политик, или великий преступник. Иди. Ты сегодня в эфире — гвоздь.

Опять гвоздь. Я всё крепче подозревала, что в этой студии прохожу по ведомости как «крепёжные изделия».

* * *

Снежану я застала там, где меньше всего хотела её видеть, — вплотную к Максу.

Она перехватила его у окна, пока я отдувалась в исповедальне, и теперь стояла непозволительно близко, уложив идеальный пальчик ему на предплечье — на то самое, с татуировкой, которое я ещё вчера ночью… неважно.

— Максик, — мурлыкала она. — Ты сегодня на брифинге был такой собранный. Настоящий мужчина. Не то что некоторые, кто на вышке визжал на всю область.

«Некоторые» — это, разумеется, был изящный реверанс в мою сторону.

— Угу, — сказал Макс и убрал руку. Снежана терпеливо вернула пальчик на место.

— Я ведь по-дружески, — продолжила она, понизив голос ровно настолько, чтобы я гарантированно услышала. — Просто… когда всё это кончится — а оно кончится, Максик, — тебе будет нужнанастоящая. Не та, что рядом ради игры. Ты к ней приглядись. Она же вся — расчёт. Холодная. Всё время что-то прикидывает, взвешивает. Разве это любовь? Это работа.

И уплыла, оставив за собой шлейф духов и аккуратно подложенную под нас мину.

Я подошла.

— Что, спелись? — спросила я небрежно, хотя внутри всё неприятно подобралось.

— Она считает, ты холодная и расчётливая, — сообщил Макс, глядя ей вслед.

— А ты что считаешь?

— А я вчера трижды имел возможность убедиться, насколько ты холодная, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Готов оспорить в любом суде. С доказательствами.

Я фыркнула. Но слова «расчёт» и «работа» застряли у меня где-то под рёбрами противной занозой.

Потому что в одном Снежана была права, сама того не зная: я действительно приехала сюдаработать.

И чем дальше, тем хуже у меня это получалось.

* * *

Сорвалась я ближе к вечеру. И, что характерно, не я одна.

Мы столкнулись в коридоре у нашей комнаты: я тащила из прачечной охапку постельного белья (символично, я оценила), он возвращался с тренировки, и разойтись в узком проходе мы не могли чисто по законам физики, которую я в этом доме уже устала проклинать персонально.

— Подвинься, — сказала я.

— Сама подвинься. Ты с бельём — тебе сподручнее.

— Я с бельём — мне, наоборот, сложнее, гений.

— Тогда стой и жди, пока пройду я.

— Я тут вообще-то живу!

— Я тоже. Со вчерашней ночи — особенно близко к телу.

— Ещё одна шутка про вчера, — прошипела я, наступая, — и я задушу тебя этой наволочкой, и вся страна будет аплодировать стоя.

— Обещания, обещания, — выдохнул он, наступая в ответ.

Мы оказались нос к носу. Бельё между нами. Воздух, как всегда в радиусе двух метров от этого человека, мгновенно загустел до состояния «дышать теперь опционально».

И тут случилось то, что случилось.

Мы потянулись друг к другу. Одновременно.

Не он ко мне, не я к нему — оба, в одну и ту же секунду, как два магнита, которым осточертело притворяться разнополюсными.

Бельё рухнуло на пол грустной белой кучей.

Его пальцы зарылись мне в волосы, мои вцепились в его футболку, и наши губы встретились ровно на полпути — голодно, зло, с тем же незакрытым счётом…

— О, бельё! — раздался жизнерадостный голос Гарика, который вырулил из-за угла с пустой корзиной и затормозил, медленно сканируя композицию: я, Макс, гора простыней на полу и наши руки в местах, далёких от стирки. — Ой. Вы… уронили.

Он наморщил лоб, честно пытаясь сложить два и два. Два и два упорно не складывались.

Гарик решил не рисковать единственным, что у него работало без перебоев, — добродушием.

— Я попозже зайду, — дипломатично сообщил он. — Стирка подождёт. Вы тут… поднимайте.

И удалился, явно гордясь, что так тактично разрулил неловкую ситуацию.

Мы стояли среди рассыпанного белья, тяжело дыша.

— Думаешь, понял? — спросила я.

— Гарик? — Макс усмехнулся. — Гарик до сих пор уверен, что детектор работает на честном слове.

— Детектор и работает на честном слове.

— Вот видишь. Значит, Гарик умнее, чем кажется.

* * *

Вечер вылета прошёл для нас спокойно.

Народная любовь после танго и после «химии года», утёкшей в сеть быстрее, чем продюсеры успели выговорить слово «эксклюзив», работала надёжнее любого иммунитета.

Теперь уходили по одной паре — продюсеры, почуяв, что зритель распробовал вкус крови, растягивали удовольствие, как жадный ребёнок последнюю конфету.

На этой неделе детектор недосчитался одной пары: тех двоих, что весь сезон так старательно сливались с интерьером, что я, каюсь, забыла об их существовании ещё на первой неделе.

— А это кто? — честно спросила я у Макса, когда их провожали под грустную музыку.

— Без понятия, — так же честно ответил он. — По-моему, он Костя. Или Слава.

— Их представляли в первый день.

— В первый день я смотрел только на одну. На ту, что глядела на меня, как снайпер намишень.

Я пнула его под столом — чтобы не зазнавался. Внутри, совершенно неуместно, потеплело.

Семь сталошестью.

Снежана с Гариком, разумеется, остались. На сцене Снежана держала Гарика за руку и смотрела в камеру глазами женщины, чья великая любовь прошла огонь, воду и медные детекторы. Гарик смотрел в камеру глазами человека, который всё ещё не до конца понимает, на что подписался, но честно улыбается, потому что велели.

Проходя мимо меня к своему месту, Снежана улыбнулась — тепло, почти по-сестрински. Так улыбаются тому, чьё место уже мысленно заняли и даже переставили мебель.

— Береги его, Никусь, — шепнула она ласково. — Пока можешь.

«Пока можешь» мне очень не понравилось.

* * *

— Внимание, шесть пар! — Артур возник в финале вечера, свежий и беспощадный, как прогноз дождя на единственный выходной. — Вы прошли страх, страсть и высоту. Пришло время… глубины.

За его спиной на экране вспыхнула тёмная гладь огромного бассейна — с конструкциями, уходящими куда-то вниз, в синюю муть.

— На следующей неделе мы ныряем! — провозгласил он. — Испытание на задержке дыхания. Вдвоём. Под водой. Там, дорогие мои, нельзя ни поспорить, ни сострить, ни даже толком закричать.

Зал загудел.

Снежана позеленела примерно в цвет будущей воды и схватилась за волосы, как за единственное, что у неё в этой жизни осталось.

Гарик, наш поплавок, наоборот, заметно приободрился — впервые за вечер ему пообещали стихию, в которой он не утонет по техническим причинам.

А я ждала.

Ждала, что Макс, как обычно, наклонится к моему уху и выдаст что-нибудь невыносимое — про то, что подышит за меня, что глубина — его стихия, или ещё какую-нибудь наглость, от которой я привычно захочу егопридушить.

Он молчал.

Я покосилась на него.

Макс смотрел на экран — на эту синюю муть, уходящую вниз, — и впервые за всё шоу на его лице не было ни ямочки, ни усмешки, ни единой заготовки. Челюсть напряглась. Кадык дёрнулся. Один раз.

— Эй, — тихо сказала я, толкнув его локтем. — Ты чего притих? Обычно к этому моменту ты уже отпускаешь три остроты и одну угрозу.

— Берегу, — отозвался он, не отрывая взгляда от воды. Голос ровный. Слишком ровный. Я этот тон знала наизусть — сама им на вышке врала про «тон слоновая кость».

И вот тут я, гроза реалити, специалист по чтению чужих лиц, с удивлением поняла, что впервые за три недели чего-то про Максане знаю.

Что-то, что пряталось под всей этой наглостью. Что-то, связанное с тёмной, уходящей вниз водой.

«Чудно, — подумала я, переводя взгляд с напряжённого лица Макса на синюю муть экрана. — Просто глубоко, мокро и совершенно неожиданно чудно. Кажется, на этой неделе нырять придётся не только вводу».