Глава 22: Ответный перехват

Ревновать профессионально я так и не научилась. Зато научилась ревноватьтворчески.

К среде у меня в голове сложился целый жанр.

Я мысленно вела репортаж — тот самый, который никогда не напишу, — под рабочим названием «Как одна брюнетка планомерно сводит с ума одну блондинку, и почему блондинка сама виновата».

Потому что Снежана взялась за дело с размахом.

Она поняла главное: Макса не отбить. Зато Нику — можно довести.

И с того самого дня методично, с упорством того самого дятла, делала ровно это.

* * *

Всё утро онадрапировалась.

Это, я считаю, единственное подходящее слово.

Снежана не сидела, не стояла, не ходила — она драпировалась.

На диване — об Макса. У кофемашины — об Макса.

На общем построении, где Артур что-то вещал про «новую динамику пар», — снова об Макса, положив идеальную ладонь ему на грудь с видом женщины, демонстрирующей публике приобретённую недвижимость.

И всё это — вполоборота ко мне. Чтобы я, не дай бог, не пропустила ни кадра.

Макс, надо отдать ему должное, терпел с лицом человека, к которому прилип репейник, но при всех отдирать неприлично.

Раз в полчаса он ловил мой взгляд и страдальчески приподнимал бровь — «я не виноват, она сама». Я в ответ мило улыбалась и мысленно желала репейнику отвалиться.

Желательно с куском его дорогого костюма.

— Дышишь? — участливо спросил меня Денис, проходя мимо с двумя кружками кофе. Одну протянул мне. — У тебя лицо человека, который в уме кого-то закапывает. Лопата уже воображаемая или ещё выбираешь?

— Выбираю, — честно сказала я, принимая кофе. — Между садовой и штыковой.

— Бери штыковую, — посоветовал Денис. — Грунт тут глинистый.

За это, кстати, я Дениса и зауважала окончательно. Безопасный вариант оказался ещё и с чувством юмора. Жаль. В другой жизни, без одного конкретного репейника на горизонте, мы бы, может, и сладились.

В этой — нет. В этой я весь день закапывала Снежану воображаемой штыковой лопатой и считала часы до вечера.

* * *

Потому что вечер у нас был отлажен.

За эти дни подполья мы с Максом выстроили систему, которой позавидовала бы любая разведка.

Я, как журналист, даже мысленно гордилась: вот он, настоящий материал. «Коррупционные схемы на отдельно взятом реалити-шоу. Расследование».

Схема работала так.

Узел первый и главный — Гарик. Наш караульный, наш человек на углу, наша живая система оповещения.

Гарик, к слову, быстро освоил рыночную экономику: если в первый раз он сторожил за два батончика, то теперь тариф вырос до трёх, плюс «премиальный» за ночные смены и отдельная надбавка «за моральный ущерб, если застукают».

— Инфляция, — разводил руками Гарик. — Время такое.

Узел второй — карта слепых зон.

Я, профессионально насмотревшись на то, как работают камеры, вычислила в доме три точки, куда не дотягивался ни один объектив: торец коридора у прачечной, ниша за кулером и пятачок под лестницей.

Мы их так и называли — «прачечная», «кулер», «лестница». Звучало как явки. По сути ими и было.

Узел третий — связь. Один кашель Гарика — «чисто». Два кашля — «идут». Три кашля подряд — «идёт Снежана, спасайся, кто может».

Вчера Гарик закашлялся по-настоящему, подавившись батончиком, и мы с Максом, услышав серию из шести, чуть не выпрыгнули в окно с разных этажей.

— Это был не сигнал! — оправдывался потом Гарик. — Это был фундук!

Система давала сбои. Система была абсурдной. Система держалась на батончиках и честном слове поплавка.

Но она работала. И каждый вечер дарила мне украденные десять минут с человеком, которого днём вешали на чужую брюнетку.

* * *

В этот вечер я пришла в «прачечную» первой.

И — впервые за всё наше подполье — пришла не прятаться. Пришла с планом.

Потому что за день воображаемой штыковой лопаты во мне накопилось ровно одно желание: стереть.

Стереть с этого мужчины весь сегодняшний день. Каждое Снежанино прикосновение, каждую драпировку, каждую идеальную ладонь на его груди.

Переписать поверх. Своим почерком.

Раньше в этих коридорах вёл он. Находил меня, прижимал к стене, диктовал темп — а я, гроза реалити, женщина, которая всё в жизни привыкла вести сама, позволяла себя вести. Хватит. Сегодня — моя смена.

Он появился из-за угла — расслабленный, уверенный, с той самой ухмылкой, с которой весь день терпел репейник, уже готовый, как обычно, перехватить инициативу и впечатать меня в стену.

Не в этот раз.

Я шагнула первой. Положила ладонь ему на грудь — туда же, куда весь день липла Снежана, — и медленно, с нажимом, развернула его. Спиной к стене. Его. Не себя.

Ухмылка с его лица сползла. В глазах мелькнуло удивление, а за ним — то самое, тёмное, от чего у меня обычно подгибались колени, но сегодня подгибаться была не моя очередь.

— Соболева, — выдохнул он, — ты что заду…

— Тс-с, — сказала я его же словом, прижимая палец к его губам. И, очень близко, ему в самые губы: — Сегодня ведёшь не ты. Сегодня я переписываю тебе весь день. Начисто.

Из-за угла донёсся один-единственный кашель Гарика.

«Чисто».

Время пошло.

* * *

Не дав ему опомниться, я опустилась на колени.

Пол был холодным, но меня это уже не волновало.

Я расстегнула его джинсы медленно, наслаждаясь тем, как его дыхание сбивается, как он перестал дышать на секунду, когда моя ладонь коснулась его через ткань.

Он был уже твёрдый. Горячий. Готовый.

Я стянула джинсы и трусы до колен. Его член вырвался наружу, упругий и тёмный от прилива крови. Я обхватила его рукой, и он вздрогнул, уперевшись ладонями в стену за спиной.

Я посмотрела на него сверху. Его глаза были прикрыты, губы чуть прикушены. Он был в моей власти. И это было лучшее чувство на свете.

Я склонилась и провела языком по его головке, собирая солёную каплю. Он тихо застонал, и это был самый сладкий звук, который я когда-либо слышала.

Я взяла его в рот, медленно, глубоко, чувствуя, как он наполняет меня, как он бьётся у меня на языке. Я начала двигать головой, вбирая его всё глубже, с каждым движением ускоряя темп. Его руки сжались в кулаки, он начал двигать бёдрами, навстречу мне, теряя контроль.

А в это время моя свободная рука нашла путь под собственную юбку. Я пришла сюда готовой, без трусов.

Я провела пальцами по своим влажным складкам, и от собственного прикосновения по телу пробежала дрожь. Я начала ласкать себя, находя тот ритм, который он задавал мне своим телом во рту. Я была так возбуждена, так мокра, что мои пальцы скользили легко, находя ту самую точку, от которой мир сужается до одного только желания.

— Ника… смотри на меня… я хочу… видеть тебя…

Я подняла на него глаза. И в этот момент я увидела, как он смотрит на мою руку, скрывающуюся под моей юбкой.

Я чувствовала, как он приближается к краю. По тому, как напряглись его мышцы, по тому, как стали более резкими его толчки. Я ускорила движения, одновременно усиливая давление на себя.

Я начала дрожать от накатывающего на меня оргазма. Он заметил и его и без того тёмный взгляд помутнел.

Он кончил с тихим, сдавленным рыком, наполняя мой рот горячим, солёным потоком.

Мы замерли. Я держала его во рту, пока он не перестал дрожать. Потом медленно отпустила. Он медленно сполз по стене на пол, рядом со мной.

Мы сидели на холодном полу тёмного коридора, тяжело дыша, и молчали. Он обнял меня за плечи, притянув к себе, и я положила голову ему на грудь, слушая, как его сердце бешено колотится под моей щекой.

— Ты… — начал он, но голос сорвался. Он откашлялся. — Ты переписала. Начисто.

Я улыбнулась в его футболку. И знала, что он прав.

Сегодня никто, ни одна Снежана, не смогла бы стереть с него мой след.

Потому что я только что оставила ему самый глубокий.

* * *

Вечер вылета в ту неделю обернулся фарсом даже по меркам этого шоу.

Нас собрали, рассадили, врубили похоронную музыку. Артур держал паузу так долго, что я успела мысленно попрощаться с тремя парами и написать им некролог. А потом он сложил карточки веером, ослепительно улыбнулся и объявил:

— На этой неделе… не уходитникто!

Зал выдохнул. Кто-то даже захлопал.

— Рейтинги бьют рекорды, дорогие мои! — сиял Артур. — Страна не готова ни с кем расставаться! Вы все слишком… хороши.

«Слишком прибыльны», — мысленно перевела я, потому что эвфемизмы — моя профессия. Никакой пощады тут не было и в помине. Была Марго с её таблицей, в которой напротив каждого из нас стояла циферка просмотров, и расставаться с этими циферками Марго не собиралась. Особенно — с нашей семейной парой, чьи войны за лифт и парковку держали полстраны лучше любого сериала.

Их, кстати, и пощадили в первую очередь. Разбить дуэт, который ругается восемнадцать лет за три недели знакомства?

Да продюсеры скорее бы себе руку отрубили. Это же золото. Это жеконтент.

Так что уходить не пришлось никому. Пять пар, целые и невредимые, отправились доживать неделю — кто к законному партнёру, кто к чужому, а кто, как я, к чужому официально и к своему по ночам.

Я поймала через зал взгляд Макса. Он едва заметно качнул головой в сторону коридоров — «логистика в силе». Я так же незаметно опустила ресницы — «принято».

Рейтинги, может, и держали нас всех в этом доме насильно.

Но кое-кого конкретного в этом доме держала вовсе не Марго.

* * *

От автора:

Ну как вам подполье?

Признавайтесь: кто бы тоже завёл картотеку слепых зон и платил Гарику батончиками? Лично меня его тариф «за моральный ущерб, если застукают» подкупил окончательно.

А Ника-то выросла. Начинала с «это была картинка» и вала из подушек — а теперь сама пришла, сама к стене развернула, сама весь день переписала начисто. Горжусь, как мама.

Снежана, не серди меня. Я, конечно, добрая сценаристка… ладно, недобрая. Подождите финала.

В комментариях принимаю ставки: спалятся в коридоре или нет? И на что Гарик спустит свою батончиковую империю?

Не кашляйте без повода.

Ваша Кира.