Глава 4: Первое испытание

Утро в «Паре по расчёту» начиналось не с кофе, а спаники. Паники творческой.

Тридцать человек, накануне впервые друг друга увидевших, теперь по всем углам дома лихорадочно сочиняли, как они влюбились.

Зрелище было — закачаешься: будто кто-то согнал в одно помещение три десятка двоечников и объявил, что через час экзамен по предмету, которого не было в расписании.

Я ходила между ними и собирала материал. Точнее, делала вид, что разминаю ноги после ночи на самом краю кровати — а ночь была отдельной историей, которую я предпочла бы не вспоминать, особенно ту её часть, где моя рука оказалась на чужом тёплом плече.

На самом же деле я подслушивала. На это у менянюх.

В дальнем углу Снежана дрессировала напарника. Достался ей Гарик — фитнес-блогер с шеей шире головы и взглядом человека, который однажды посмотрел в зеркало и с тех пор не отвлекался ни на что другое.

— Нет, — втолковывала Снежана. — Ты увидел меня изамер. Понял? Замер. Время остановилось. Покажи, как ты замираешь.

Гарик замер. Получилось похоже на то, как зависает старый телефон: вроде картинка есть, а внутри уже ничего не происходит.

— Ещё раз. С чувством.

Гарик замер с чувством. Стало хуже.

— Снежана работает с тем, что есть, — вздохнула Снежана куда-то в потолок, где, по её расчётам, жил бог реалити-шоу. Камера на стене сочувственно моргнула красным глазом.

Чуть дальше Денис — тот самый, «слишком хорош, проверить на батарейки», — репетировал со своей парой, тихой девушкой по имени Алёна, и репетировал так гладко, что у меня свело зубы. Они уже знали, кто что скажет, на какой секунде он накроет её ладонь своей и куда при этом посмотрит. Безупречно.

Настолько безупречно, что я мысленно дописала в блокнот: «Денис. Батарейки на месте. Возможно, прилагается и пульт. И инструкция на трёх языках».

А парень в очках — я мысленно звала его Очкариком, потому что имена тут запоминать было нерентабельно, — со своей парой никак не мог сойтись в показаниях.

— Мы встретились в кафе, — говорил он.

— В библиотеке, — поправляла она.

— …В библиотечном кафе, — сдавался он.

— В библиотекенет кафе.

— В хороших есть.

Я поставила им мысленную галочку. Эти уйдут первыми. Амёбы не выживают в дикой природе телевидения — их съедают ещё на стадии знакомства, прямо в кадре, под аплодисменты, добавленные на монтаже.

Была ещё одна пара, на которую я смотрела с почти научным интересом: двое, знакомые трое суток и уже ведущие себя как супруги на восемнадцатом году неудачного брака. Он закатывал глаза, она поджимала губы, между ними можно было сушить бельё — такое плотное висело напряжение.

По крайней мере, хоть кто-то здесь не притворялся, что всё хорошо. Я почти зауважала.

* * *

— Ну? — Макс привалился плечом к стене рядом со мной и скрестил руки. Для камер — расслабленный, влюблённый, отпускник. Вблизи — собранный и холодный, как перед штрафным на последней минуте. — Какую версию даём?

— Только не трогательную, — отрезала я. — Меня стошнит в прямом эфире. И вотэто уже будет рейтинг, какого они тут сроду не видели.

— Хорошо. Тогда так: я тебя спас.

— От чего?

— Придумаем. Поскользнулась. Упала. Тонула. Я подоспел.

— Я не тону, — сказала я. — Я журналист. Я создаю ситуации, в которых тонутдругие. Причём с удовольствием.

— Ладно. Я вытащил тебя из горящего здания.

— Ты, с твоей-то спортивной травмой колена?

— Откуда ты знаешь про колено? — Он прищурился.

— Я о тебе писала, — напомнила я сладко. — Я знаю про тебя такое, чего не знает твой массажист. Например, что в две тысячи… неважно, ты пропустил полсезона и очень нервничал по этому поводу в одном неосторожном интервью.

Он смотрел на меня сверху вниз — это у него выходило особенно обидно, учитывая разницу в росте, которую природа явно распределяла без меня.

— Знаешь, что самое жуткое? — сказал он. — Что мне это сейчас почти польстило.

— Не привыкай. Это была угроза, а не комплимент.

— Вернёмся к делу. Нам нужно выглядеть как люди, которым друг друга хотя бы не противно.

— И твой потолок — «я тебя спас»? Серьёзно? Это сценарий из методички для второго класса. «Сильный мальчик помог слабой девочке, девочка восхитилась». Тебе сколько лет?

— Тридцать пять. И за тридцать пять лет, представь, эта схема ни разу не подвела.

— Потому что ты тестировал её на тех, кто восхищается бицепсом. Я не из них.

— Я заметил, — сказал он. — Поверь, яочень хорошо заметил.

Что-то в его тоне заставило меня на секунду замолчать. Не зло. Скорее устало. Как будто он и правда заметил — и не только отсутствие восхищения.

— Импровизируем, — буркнула я, чтобы сменить пластинку. — Я хорошо вру под давлением. Профессиональное.

— Вот этого, — сказал Макс, — я ибоюсь больше всего.

* * *

Пары выходили на сцену по очереди, и я, признаться, почти получала удовольствие. Бесплатный театр абсурда, и я в первом ряду.

Снежана с Гариком разыграли целый спектакль. Она «случайно» уронила платок; он поднял его в замедленной съёмке, будто платок весил центнер; оба уставились вдаль с таким значением, словно за их спинами вот-вот взойдёт не солнце, а спонсор. Снежана прижала руку к груди и сообщила стране, что поняла: это судьба, в первую же секунду. Гарик подтвердил, что тоже что-то понял. Что именно — уточнять не стали, и правильно сделали.

Зал хлопал. Снежана послала воздушный поцелуй. Себе.

Очкарик с напарницей довели до сцены свою сагу про кафе-библиотеку и окончательно запутались в том, кто кого первым заметил.

— Я увидел её у стеллажа с поэзией, — начал он вдохновенно.

— Это была кулинария, — поправила она.

— …У стеллажа с кулинарной поэзией.

Артур улыбался всё напряжённее, и улыбка его потихоньку приобретала качество гипса.

Та самая «семейная» пара отыграла свою историю знакомства так, будто давала показания на бракоразводном процессе: сухо, по фактам, с взаимными уточнениями «а вот тут ты привираешь». Это, как ни странно, оказалось самым честным выступлением вечера.

Я почти прослезилась.

От смеха.

— А теперь, — наконец пропел Артур, и в голосе его прорезалось облегчение пополам с предвкушением, — Вероника и Максим! Расскажите стране, как вы нашли друг друга.

Свет. Камеры развернулись. Сердце из лампочек на стене запульсировало чаще, заботливо подсказывая зрителю, что вот сейчас будет нежно.

Макс взял меня за руку — тепло, уверенно, напоказ. Я улыбнулась так, будто всю сознательную жизнь готовилась именно к этому моменту.

«Только не спасение из горящего здания, — мысленно взмолилась я. — Только не».

— Это, — начал он, глядя мне прямо в глаза, — долгая история.

«Горящее здание. Сейчас будет горящее здание».

— Она написала обо мне. Ещё до того, как мы встретились. Целую статью.

Зал притих. Я застыла. Он что, серьёзно собрался…

— Я прочитал её всю, — продолжил Макс, не отпуская ни моей руки, ни моего взгляда. Голос ровный, низкий, без единой фальшивой ноты — и я с ужасом поняла, что играть он умеет не хуже меня. — От первого слова до последнего. Несколько раз. Не мог остановиться. Всё думал: кто эта женщина, которая видит меня воттак.

«Так» — это «насквозь и без капли жалости», вообще-то.

Я лично это «так» затачивала три вечера.

Но в его исполнении оно прозвучало как признание в любви, и зал тихо, синхронно растаял. Где-то слева ахнула Снежана — от злости, готова поспорить на весь гонорар.

И тут — я даже не успела засечь момент — я поймала себя на том, что играю в ту же игру. Хуже того: что играю с удовольствием.

— А я, — услышала я собственный голос, спокойный и глубокий, — написала ту статью, потому что не могла выкинуть его из головы. Целую неделю. Это страшно мешало работать.

Чистая правда, между прочим. Просто тогда причина была другой. Тогда он мешал мне работать, потому что я злилась. А не потому, что у него, оказывается, бывает вот такой взгляд — когда вся отрепетированность вдруг сходит с лица, и остаётся что-то живое и неудобное.

Он чуть сжал мою ладонь. Не для камер. Я почувствовала разницу — кожей, до самого локтя.

И вот тут случилась эта проклятаяискра.

Та самая, про которую я в десяти колонках доказывала, что её не существует, что её собирают на монтаже из тёплого света и вовремя вступивших скрипок.

Так вот: никакого монтажа не было.

Был его взгляд, в котором на одну секунду исчезла вся игра.

Была моя рука в его руке.

И было тянущее, тёмное, совершенно неуместное чувство, что, наклонись он сейчас, — я не отстранюсь. И, что хуже, не захочу.

Он не наклонился.

Слава богу. Или жаль. Я честно не успела определиться, а это, согласитесь, само по себе диагноз.

— Снято! — заорал кто-то за камерами голосом человека, поймавшего золотую рыбку. — Гениально! Это в эфир, целиком!

Я выдернула руку так резко, будто она была не моя.

* * *

Марго материализовалась рядом — как обычно, из ниоткуда и решительно не вовремя.

Она оглядела нас с тем выражением, с каким оценивают удачно купленные акции, которые на глазах растут в цене.

— Вот, — сказала она. — Вотэто мне и нужно. Держите градус. Не сбавляйте. — И, уже отворачиваясь, бросила через плечо: — В конце недели — первое голосование. Кто-то поедет домой. Постарайтесь, чтобы не вы. Хотя за вас, голубки, я спокойна.

И растворилась в полумраке студии, как умеют только продюсеры и недобрые предчувствия.

— Спокойна она, — пробормотала я, разглядывая собственную ладонь так, будто та меня предала. Она, собственно, и предала. В прямом эфире. На всю страну.

— Эй. — Макс смотрел на меня странно. Уже без улыбки, без камеры, без Артура с его гипсовым оптимизмом. — Там, в конце… это было по сценарию?

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь хлёсткое, профессиональное, окончательное.

— А у тебя? — спросила я вместо этого.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Ни один не ответил.

И это молчание — длинное, плотное, неудобное — напугало меня сильнее любого голосования. Потому что на голосовании хотя бы понятно, кто кого выгоняет.

А тут было совершенно неясно, кто кого уже выгнать не сможет.