Глава 51

Никита

Мир словно оживает… Становится удивительным: ярким, вкусным, ароматным, живым… Он по-особенному движется, да и пахнет по-другому… Кажется, я не жил все это время. Не принимал то, что дарит Вселенная. И сейчас словно вышел на свет из мрака прошлого, ощутив плоды его падения. Прошлого нет… Вернее, оно есть, но горечь испарилась в любви. Бессильно утонула в наших с Золотком чувствах. Ложка дегтя растворилась в бочке меда. Бесследно! Да, так бывает!

«— И я тебя люблю, Гончаров. Помню прошлое, обижаюсь, но и без тебя не могу. Потому что любви больше, чем обиды…».

Кажется, прохожие странно на меня косятся. Я бреду, не чувствуя земли под ногами. Парю над землей, как воздушный шарик, испытывая неподдельное счастье. Оно переполняет душу, даруя покой и умиротворение. Я счастлив! Господи, как же долго мы к этому шли. И теперь я не сомневаюсь, что бог сотворит чудо и даст Никитушке второй шанс. По-другому и не может быть…

Ступаю по земле родного города, испытывая тягучее предвкушение от грядущего процесса в суде. Это будет громким делом. Вадиму придётся поплатиться за свои подлости, а Либерману выпадет шанс прославиться и подтвердить статус лучшего адвоката края.

— Я прилетел, Моисей Лазаревич, — звоню адвокату, направляясь к подъехавшему такси.

— Завтра суд, Никита. Обычно судья рассматривает ходатайство месяц или больше, но я использовал данные медицинской карты Белоцерковского, сославшись на слабое здоровье заключённого и угрозу рецидива болезни крови. Много же мне пришлось литературы перелопатить! — вздыхает Либерман в динамик. — Мы совсем забыли про твой развод. Займемся позже. Как там Габи? Как все прошло?

— Все в порядке. Операция на днях. Габи… тоже нормально. Не думаю, что с разводом будут проблемы. Она порвала наш договор, представляете? Злата рассказала ей, что я не собираюсь возвращаться. Ее мучила совесть… Ну не могла моя Золотко вырвать из Габ костный мозг обманом. Решила признаться, давая ей шанс отказаться. И она… Сказала, что отдаст моему сыну материл безвозмездно.

— Достойный поступок, — чопорно замечает Моисей. — Габи ждет подарок от бога за благодеяние. Все у нее должно поменяться в жизни. Будет и любовь, и дети, и…

— Вы адвокат или ясновидец, Моисей Лазаревич? — усмехаюсь я.

— С вами свяжешься, и не тем будешь. Завтра Леонида привезут на процесс. Если все выгорит, обойдемся двумя, максимум тремя заседаниями.

— Почему двумя, а не одним?

— Таков закон. Предварительное заседание, потом вынесение приговора. Со свидетелями только беда. Мне удалось уговорить лишь нескольких. Один из них работал в следственном комитете в те годы и рассказал, что обвинение по распространению наркотиков сфабриковано. Вадим частенько туда захаживал… С его легкой руки Леонида убрали, а Вадик получил федеральный грант в полмиллиарда. Думаю, поделился со всеми фигурантами. Щедро поделился.

— Почему вы так решили?

— Это не я, а справка ЕГРП (Единый госреестр. Примечание автора). Через месяц после заключения Леонида начальник следственного комитета купил себе квартиру в элитном комплексе на берегу моря, следователь, что вел дело — автомобиль за несколько миллионов, стажеры, криминалисты, эксперты — по мелочи… Путешествия, машины, дорогие украшения женам. Госслужащие сдают ежегодные декларации, я запросил архивные выписки. Конечно, в графе об источнике дохода указано дарение денег от пожилых родителей или личные накопления. В общем, полная ерунда… Я-то знаю, что Вадим отблагодарил чиновников и служителей закона как следует.

— Это можно приложить к делу? Вы собираетесь говорить об этом?

— Безусловно. Завтра тебе выпадет возможность посмотреть на Либермана во всей красе.

Если Леонида Сергеевича отпустят, я просто обязан ему помочь… Я почти уверен, что Моисей его вытащит. Он отсидел больше положенного. Намного больше… Лишил поддержки свою дочь и внука. А я помогу ему всем, чем могу — жильем, дружеским участием, деньгами, работой… Белоцерковский слишком гордый, чтобы принимать помощь. Но тюрьма и его изменила… Я почти уверен, что его гонор иссяк, а мудрость возросла. Единственное, что Леонид не утратил, так это любовь к Злате и острый ум.

Еду в квартиру и валюсь в кровать. Завтра сложный день. Пожалуй, если дело выгорит, я позвоню Злате и обрадую хорошей новостью. А если нет, не стану добавлять ей страданий. Засыпаю мгновенно — очевидно, последние события вытянули из меня все силы…

Не знаю, как Либерману удалось подогреть интерес редакторов местных газет, журналов и телеканалов, но они толпятся возле входа, вооружённые камерами и блокнотами. Цепляют взглядами все, что живется в поисках сенсации. Стараясь не обращать на себя внимания прессы, опускаю голову и вхожу в здание суда. Первый этаж, зал номер три… Следую по пыльному, пахнущему бумагой коридору и вхожу внутрь. Занимаю место в первом ряду. Либерман появляется через минуту. Уверенность из него так и прет. Он словно светится ею изнутри… Даже его белая рубашка выглядит ослепительной, а клетчатая жилетка — хрустящей.

— Я дожму прокурора, Никита. Если он прислушается и примет к сведению мои доказательства, мы сможем посадить всю чиновничью верхушку. Всех, кто замешан, — заговорщицки шепчет Либерман.

— Это произойдет только в одном случае, Моисей Лазаревич, — хмурюсь я, наблюдая, как стремительно заполняют зал люди.

— В каком же?

— Если прокуратура не была замешана. В ином случае мы можем рассчитывать только на освобождение Белоцерковского.

— Встать! Суд идет!

Секретарь судебного заседания призывает к тишине. Сажусь на место, высматривая Леонида. Его заводят через другой вход. В глаза бросаются худоба и бледность, тени под глазами. Но взгляд остается прежним… Тем, каким я его помнил: дерзким и пронизывающим.

Я был прав, подозревая прокуратуру в соучастии. Это равносильно тому, как если бы они публично признали вину, что осудили невиновного. Но Белоцерковский виновен — пусть не по всем статьям, но виновен… Со скрипом, но Либерман добился пересмотра дела. И вот мы здесь… Леонид встречает мой взгляд и кивает. Киваю в ответ. Что еще я могу? Дело за Моисеем…

Он подхватывает бумаги и горделиво, как солдат по плацу идет к стойке. Раскладывает материалы дела, бросая взгляд на двери. Очевидно, оттуда совсем скоро появятся свидетели.

— Уважаемый суд, прошу принять к сведению неоспоримые доказательства невиновности моего клиента. Да, он виновен, но не заслуживает столько сурового наказания. Он виновен в чрезмерной самоуверенности, доверчивости и беспечности. Благодаря им он впустил в дом преступника. Да-да, уважаемый суд, преступника, вероломно подставившего его. И имя этому преступнику Вадим Милославский!

Голос Либермана режет воздух, как нож, челка трясется, а пальцы проворно перебирают бумаги.

— Отклоняется, — гремит судья. — Вы не имеете права голословно обвинять кого-то. У вас есть доказательства?

— Вот они, уважаемый суд. Здесь декларации некоторых чиновников. Выписка из тендерной комиссии. Вся эта канитель создавалась только из-за тендера. Белоцерковский мешал Вадиму, а тот решил вот так избавиться от конкурента.

По залу прокатывается шелест бумаг. Судья надевает на кончик носа очки и листает доказательства. Либерман выделил ярким маркером записи о крупных покупках, совершенных заинтересованными лицами в то время, сразу после суда над Леонидом.

— Думаю, доказательств достаточно, чтобы уличить…

— Леонида Белоцерковского обвиняли в хранении и распространении наркотиков. В ваших бумагах нет ничего об этом. И вина по статьям о мошенничестве и подкупе тендерной комиссии доказана. Так чего вы сейчас хотите?

— Он не распространял наркотики. Уважаемый суд, мы можем пригласить свидетеля?

— Если имеет место конфликт интересов, учтите — показания не будут учтены.

В зал входит испуганный худощавый мужчина. Представляется бывшим сотрудником следственного комитета, уволенным по состоянию здоровья.

— Я, Кашин Матвей Васильевич, подтверждаю, что наркотики Леониду Белоцерковскому подбросили. Я тогда был стажёром, но после инцидента не смог работать… Старший следователь, что вел дело, приказал мне молчать.

— А почему вы все-таки не признались тогда, шесть лет назад? — вздыхает судья. — Ваши слова сейчас не имеют никакого значения… Вы смолчали тогда, а сейчас вас попросил адвокат. Я не могу принять ваши слова…

— А у меня есть доказательства в виде аудиозаписи. Мы все тогда записывали. Так нас учили. Вести запись во время допроса и осмотра места происшествия.

Похоже, слова стажера ошеломляют даже Либермана. Он протяжно вздыхает и приоткрывает рот от удивления. Эту запись не слышал никто! Парнишка боялся ее показать до нужного момента. Секретарь суда призывает к тишине, а Матвей Кашин включает запись.

«— Если я говорю, что нужно подбросить, ты это сделаешь, Мотя! Так надо, понял меня? Хорошие люди просят. А плохие должны сидеть. Я уже себе тачку новую присмотрел. Сейчас Вадик свои дела порешает и…».

— Достаточно, — обрывает судья. — Передайте запись для ознакомления секретарю.

Матвей избавляется от дискеты, как от чего-то отвратительного. Тайна мучила его, терзала душу и травила сердце… А теперь он освободился…

— Суд удаляется на перерыв — объявляет судья.

Процесс вытянул из нас силы… Судья допрашивал свидетелей обвинения, утверждающих, что наркотики были… Прокурор хватался за крошечные зацепки, пытаясь удержаться на плаву, и сохранить компетенцию, но… Все решила ценная запись. Против нее никто не сумел пойти… Напряжение в зале достигло апогея, когда судья вышел для оглашения приговора. Либерман рассчитывал на второе заседание, но судье, очевидно, хватило доказательств для вынесения приговора. Зачем тянуть, если все процессуальные нормы соблюдены?

— Суд постановил признать Белоцерковского Леонида Сергеевича по статье 228, часть первая (Хранение и распространение наркотиков. Примечание автора), по статье 159, часть четвертая (Мошенничество в особо крупном размере, организованное группой лиц. Примечание автора) невиновным. Подсудимого освободить в зале суда. Признать за подсудимым право на реабилитацию.

Срываюсь с места и подхожу ближе, издали замечая, как блестят его глаза. Леонид не скрывает слез. Замечаю на последнем ряду Ирину Максимовну… Все-таки пришла поддержать отца своей любимой внучки, хоть я и обмолвился о заседании вскользь…

— Спасибо тебе, Никита. Я… Я тебе очень благодарен, — Леонид обнимает меня и хлопает по спине. — Я не ожидал, что все так быстро закончится.

К нам ломятся корреспонденты с микрофонами, но конвоир удерживает толпу, объясняя отказ Леонида беседовать плохим самочувствием.

— Вы до конца не дослушали! — кричит Либерман, подходя ближе. — Суд постановил возбудить дело против Вадима и его подельников. Вы рады? — спрашивает он Леонида.

— Мне все равно… Вот честно… Кто сидел в тюрьме, никому не пожелает такого испытания. Ник, как там мое Золотко?

— Мы сейчас вместе ей позвоним. Они с Никитушкой в Израиле. Хотите? Давайте уедем отсюда? Вам нужно что-то подписывать или…

— Да. Это займет немного времени. Я все подпишу, заберу документы и… Я гол и бос. Натуральный бомж. И идти мне некуда.

— Можешь у меня пожить, зятек, — острожно произносит Ирина Максимовна, стоящая поодаль.

— Спасибо, родная.

— Давайте лучше у меня. Я один живу в большой квартире. Вы согласны?

— А у меня есть выбор? — улыбается Леонид.