Глава 16. Правила новой игры

Последующие дни превратились в сюрреалистичный марафон на грани двух реальностей. Днём — офис, ледяная вежливость, передача дел. Ночью — его лофт, его кровать, его тело, его молчаливые, исследующие прикосновения, которые сводили с ума.

Они не обсуждали то, что происходит. Слова казались ненужными и опасными. Вместо разговоров были действия. Прикосновение его руки к её пояснице в переполненном лифте, когда они спускались в паркинг после работы (никто не видел). Его взгляд, тяжёлый и обещающий, через стеклянную стену кабинета, пока она разговаривала по телефону. Ночные сообщения без слов, только время и адрес.

Однажды вечером, когда она пришла к нему, он встретил её не у двери, а в дверном проёме спальни, опираясь о косяк. На нём были только низкие спортивные штаны. Он смотрел на неё, и в его глазах читался не вопрос, а вызов.

— Подойди сюда, — сказал он тихо.

Она подошла. Он не двинулся с места, заставляя её протиснуться в узкое пространство между его телом и косяком. Их тела соприкоснулись. Она чувствовала тепло его кожи, напряжение в мышцах.

— Сними это, — приказал он, кивнув на её блузку.

Раньше она бы взбунтовалась. Сейчас её руки сами потянулись к пуговицам под его пристальным, зелёным взглядом. Это был ритуал. Разоружение. Она сбросила блузку, потом юбку, осталась только в белье. Он не торопился. Его глаза медленно прошлись по её телу, и каждый сантиметр кожи под этим взглядом вспыхивал.

— Теперь ты, — прошептала она, касаясь резинки его штанов.

— Нет, — он поймал её руку, прижал ладонь к своей груди, прямо над бьющимся сердцем. — Сначала я.

Он опустился на колени перед ней. Его губы коснулись кожи её живота, чуть ниже пупка. Поцелуй был жгучим и невероятно нежным одновременно. Его руки скользнули по её бёдрам, снимая последние преграды. Она вскрикнула, когда его язык коснулся самого чувствительного места. Её пальцы вцепились в его волосы не то чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в реальности, которая уплывала из-под ног.

Он был методичен и безжалостен в своей щедрости. Он изучал каждую её реакцию, каждый вздрагивающий мускул, каждый прерывистый вздох, как учёный изучает редкое явление. И довёл её до края, до крика, до полного, ослепляющего падения в пустоту.

Когда она пришла в себя, дрожа и влажная, он всё ещё был на коленях, смотря на неё снизу вверх. Его губы блестели. Его глаза горели триумфом и чем-то ещё, более глубоким.

Он притянул её к себе, прижал к груди, его лицо уткнулось в её волосы.

— Ты пахнешь… моим мылом, — прошептал он, и в его голосе было странное удивление.

— Ты сам велел мне им пользоваться, — буркнула она в его грудь, всё ещё пытаясь отдышаться.

— Да. Но сейчас… пахнешь как часть этого места. Как что-то… своё.

Он сказал это так тихо, так неловко, что у неё внутри что-то дрогнуло. Это был не расчёт. Это была очередная сырая, неотфильтрованная правда. Он метил свою территорию, даже не осознавая этого.

Постепенно, помимо страсти, стали проскальзывать другие моменты. Как-то раз она застала его спящим на диване, с ноутбуком на коленях, в очках для чтения. Он выглядел уязвимым и уставшим. Она накинула на него плед, и он, не просыпаясь, потянулся к источнику тепла, обвив рукой её талию и притянув к себе. Она замерла, не решаясь пошевелиться, слушая его ровное дыхание и чувствуя странное, щемящее чувство, которое не имело ничего общего с желанием.

Другой раз она, сама того не ожидая, приготовила ужин, пока он был на экстренном созвоне. Простую лапшу, но с теми специями, которые, как она заметила, он любил. Он вошёл на кухню, увидел накрытый стол и замер.

— Что это? — спросил он, как будто видел инопланетный артефакт.

— Ужин. Ешь, пока не остыло.

Он ел молча, но его взгляд постоянно возвращался к ней, полный того самого, невыносимого недоумения, которое теперь, кажется, стало их общей чертой.

В последнюю пятницу её официальной работы они не занимались сексом. Он привёл её в лофт, зажёг камин (декоративный, но всё же) и принёс два бокала вина.

— Завтра твой последний день, — сказал он, откинувшись на диване.

— Да.

— Что будешь делать?

— Сначала поеду к отцу. Потом… не знаю. Буду искать другую работу.

Он кивнул, глядя на огонь.

— Я нашёл тебе консультанта. Для отца. Специалиста по постинсультной реабилитации. Он будет приезжать раз в неделю. Уже всё оплачено.

Она взглянула на него. Это снова был жест, лишённый логики. Не связанный с их «договором».

— Зачем?

— Потому что могу. И потому что хочу.

Он произнёс это просто. И в этой простоте не было расчёта. Было… желание. Его собственное, необъяснимое желание сделать что-то для неё. Даже после.

Она подошла к нему, взяла бокал из его руки и поставила на стол. Затем села к нему на колени, обняла за шею и прижалась лбом к его лбу.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — он обнял её, и его руки были тёплыми и твёрдыми. Они сидели так долго, просто дыша в унисон, глядя на огонь.

Этот вечер был другим. Не было ярости, не было вызова. Была тихая, неловкая близость двух людей, которые сожгли мосты и теперь стояли на пепелище, не зная, строить ли новый дом или просто разойтись в разные стороны.

После ужина он не повёл её в спальню. Они сидели на диване, и он просто держал её руку в своей, проводя большим пальцем по её костяшкам.

— Что теперь? — наконец спросила она.

— Не знаю, — честно ответил он. — Я не умею… просить остаться. И не хочу давить.

— А что ты хочешь?

Он долго смотрел на их соединённые руки.

— Хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это не со мной. Но… — он поднял на неё взгляд, и в его глазах бушевала целая буря. — Но я хочу быть тем, кто делает тебя счастливой. Это иррационально и эгоистично.

— Да, — согласилась она. — Но это… честно.

Он наклонился, чтобы поцеловать её, и этот поцелуй был другим — медленным, горьковато-сладким, полным неизвестности. В нём не было жара последних недель. Была нежность, которая пугала ещё больше.

Именно в этот момент раздался оглушительный удар в дверь. Не звонок. Удар кулаком или чем-то тяжёлым. Хе-Джун мгновенно вскочил, поставив её за свою спину.

— Кто там? — его голос прозвучал ледяным лезвием.

— Открой, ублюдок! Знаю, что ты там! — проревел пьяный, искажённый ненавистью голос за дверью.

Со Дан узнала этот голос. Ли Мён Хо. Бывший менеджер среднего звена, которого Хе-Джун уволил полгода назад за растрату и подлог. Мужчина грозился местью, но все думали, что это просто слова пьяницы.

— Звони в охрану и в полицию, — тихо, но чётко приказал ей Хе-Джун, не отрывая глаз от двери. — В спальне есть кнопка тревоги. Иди.

Но было уже поздно. Послышался треск, и тяжёлая металлическая дверь (которую он, видимо, не удосужился как следует запереть в ожидании её) с грохотом отлетела от косяка. На пороге стоял Ли Мён Хо, красный от ярости и алкоголя. В руках он сжимал монтировку.

— А, и шлюха твоя тут! — зарычал он, увидев Со Дан. — Ну конечно! Заслужила повышение, да?

Хе-Джун сделал шаг вперёд, полностью закрывая её своим телом.

— Выходи, Ли. Это между нами.

— Между нами? Ты уничтожил мою жизнь! — мужчина размахнулся и с диким рёвом бросился вперёд.

Всё произошло за секунды. Хе-Джун, движимый чистыми рефлексами, оттолкнул Со Дан в сторону, в глубь комнаты. Монтировка со свистом рассекла воздух, целясь ему в голову. Он успел отклониться, и удар пришёлся по плечу с глухим, кошмарным стуком. Хе-Джун ахнул от боли, но не упал. Вместо этого он рванулся навстречу, схватив нападавшего за руку с оружием и пригнув его к полу. Они свалились в груду, началась молчаливая, уродливая борьба.

Со Дан, оглушённая страхом, увидела, как монтировка выпала из руки Ли и покатилась по полу прямо к её ногам. А в следующее мгновение Ли вырвался, его рука потянулась за блеснувшим в полумраке обломком стеклянной пепельницы. Он занёс её над головой Хе-Джуна, который пытался скрутить ему руки.

Она не думала. Тело среагировало само. Она схватила монтировку — холодную, скользкую, невероятно тяжёлую — и изо всех сил ударила ею по взмахнутой руке Ли.

Раздался отвратительный хруст. Ли завопил нечеловеческим голосом и замер, хватаясь за сломанную конечность. В этот момент снаружи послышались сирены и крики — охрана и полиция, наконец-то.

Хаос, который последовал, слился для неё в кашу из звуков и образов. Полицейские, скручивающие обезумевшего Ли. Парамедики, склонившиеся над Хе-Джуном, который сидел на полу, прислонившись к дивану, и левой рукой прижимал к правому плечу окровавленную тряпку. Его лицо было мертвенно-бледным, но взгляд был ясным. Он искал её.

Когда она бросилась к нему, отодвинув парамедика, он схватил её за руку. Его пальцы были ледяными.

— Ты… цела? — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип.

— Да! А ты… — её взгляд упал на кровавое пятно, расползающееся по его рубашке.

— Ушиб. Трещина, возможно. Ничего страшного, — он попытался улыбнуться, но получилась гримаса боли. Парамедик осторожно отодвинул тряпку, обнажив глубокий, зияющий порез и неестественный угол ключицы. Со Дан почувствовала, как её тошнит.

— Вам нужна больница, сэр, — твёрдо сказал парамедик.

— Через минуту, — отмахнулся Хе-Джун, не отпуская её руку. Его глаза впились в неё. — Ты ударила его.

— Да.

— Ты могла пострадать.

— Ты пострадал вместо меня! — вырвалось у неё, и слёзы, которых она не замечала, хлынули ручьём. — Идиот! Зачем ты это сделал?

— Потому что иначе было бы невыносимо, — прошептал он, и его пальцы слабо сжали её руку. Потом его веки дрогнули, и он позволил парамедикам уложить себя на носилки.

В приёмном покое больницы царила своя суматоха. Ему сделали рентген, подтвердили трещину ключицы и глубокий разрез, наложили швы и зафиксировали руку повязкой. Ей, кроме царапины на колене и шока, ничего не было.

Он лежал на каталке в отдельной палате, куда его поместили «на наблюдение», когда она вошла. Он был бледен, под глазами — тёмные круги, но взгляд был острым.

— Они задержали Ли. У него с собой был нож. Кроме монтировки, — сказал он без предисловий. — Если бы ты не… — он замолчал, сглотнув.

— Не думай об этом, — сказала она, садясь на стул рядом.

— Я не могу не думать. Ты оказалась в опасности из-за меня. Из-за моих прошлых решений.

— Он был не в себе. Это не твоя вина.

— Моя, — настаивал он. — Я должен был предусмотреть риски. Я не предусмотрел. И чуть не… — он снова замолчал, и она увидела, как его челюсть напряглась.

Она взяла его здоровую руку. Он сжал её пальцы так сильно, что кости хрустнули.

— Дан, — он произнёс её имя с такой тоской, что у неё перехватило дыхание. — Эти две недели… Они были самообманом. Я думал, мы можем просто… гореть. А потом разойтись. Но сегодня… когда я увидел, как он бросается на тебя… — он закрыл глаза. — Я понял, что не могу. Не могу просто отпустить.

Она смотрела на него — на этого сильного, надменного, раненого мужчину, который признавался в своей слабости голосом, полным отчаяния.

— Что ты хочешь? — прошептала она.

— Всё, — открыл он глаза, и в них горел тот самый, невыносимый огонь, который она боялась и жаждала. — Но я не требую. Я прошу. Дай нам шанс. Настоящий. Не две недели. Не тайную интрижку. Всё. Со всеми моими ошибками, с моим ужасным характером, с этим… — он кивнул на повязку. — Со всем. Я научусь. Я буду учиться каждый день. Для тебя.

Это было не предложение руки и сердца. Это было предложение души. Голой, израненной, не знающей, как любить, но отчаянно желающей научиться.

Она долго смотрела на него, слушая тихий гул больницы за дверью. Вспоминала его тело, защищающее её. Свой удар монтировкой. Страх, который был не за себя, а за него. И это странное, щемящее чувство, которое было сильнее обиды, сильнее страсти, сильнее страха.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Но условия.

— Какие? — он замер, как перед приговором.

— Никаких больше предложений о браке как о бизнес-плане. Мы начинаем с начала. С обычного свидания. С прогулок в парке. Со знакомства заново. Ты — не мой бывший босс. Я — не твоя бывшая секретарша. Мы — просто Хе-Джун и Со Дан. Двое людей, которые… почти упустили друг друга.

На его лице медленно, неуверенно расцвела улыбка. Самая настоящая, не сдержанная, не расчётливая улыбка, которую она когда-либо видела.

— Принято, — прошептал он. — Могу я начать с того, чтобы пригласить самую смелую женщину на свете на свидание? Как только меня выпустят из этого заведения.

— Можешь, — она улыбнулась в ответ, и слёзы снова навернулись на глаза, но на этот раз они были другими.

Он потянул её к себе, и она осторожно, чтобы не задеть его плечо, прильнула к нему, положив голову ему на здоровую грудь. Они лежали так в больничной палате, слушая биение его сердца — учащённое, живое, настоящее.

Внезапный, дикий, опасный мир ворвался в их хрупкий кокон и разрушил его. Но на его месте, среди обломков страха и боли, появилось нечто новое. Не страсть. Не расчёт. Что-то, что только предстояло вырасти. Но семя было посажено. И полито кровью, и страхом, и этим новым, пугающим словом, которое пока не решался произнести никто из них.

Любовь.