Глава 17. Шкаф и поцелуй в щеку

Больница отпустила Хе-Джуна через сутки с целым ворохом предписаний: покой, обезболивающие, физиотерапия. Он выглядел бледным и уязвимым с этой белой повязкой, контрастирующей с его тёмной одеждой. Со Дан настояла, чтобы он ехал не в свой лофт, а к ней. «Там хоть еда нормальная есть, и за тобой будет кому присмотреть», — заявила она тоном, не терпящим возражений. Он, к её удивлению, не стал спорить.

Её квартира показалась ему крошечной, перегруженной книгами, растениями и тёплым беспорядком жизни. Он сидел на её диване, как инопланетянин на чужой планете, пока она готовила на крохотной кухне какую-то целебную похлёбку по рецепту тёти Кён.

Они почти освоились с этой новой, странной тишиной между ними, когда в дверь позвонили. Настойчиво. Это была Мин Ён, с лицом, искажённым паникой.

— Дан! Ты не представляешь! Папа… тетя Кён звонила, у него опять скачки давления, он в панике, собрал вещи и уже едет сюда на первой электричке! Он будет через полтора часа!

Лёд пробежал по спине Со Дан. Отец. Здесь. С ней — её бывший босс, которого она только что вытащила из больницы с переломом ключицы после драки с маньяком. Объяснять это сейчас… это было за пределами возможного.

— Ты уверена? Может, уговорить его?

— Я пыталась! Он сказал: «Дан одна, после той истории в новостях (о нападении в лофте уже просочилась информация), я должен её видеть!». Он уже в пути!

Со Дан обернулась к Хе-Джуну. Он уже встал с дивана, его лицо было серьёзным.

— Мне нужно уйти, — сказал он.

— В таком состоянии? — она указала на повязку. — Тебя остановит первый же патруль. Или ты упадёшь в обморок от боли. Это не вариант.

— Тогда… — её взгляд метнулся по комнате и остановился на старом, громоздком платяном шкафу в прихожей. — Туда.

Хе-Джун медленно перевёл взгляд со шкафа на неё. Его бровь поползла вверх.

— Ты предлагаешь мне… спрятаться. В шкафу.

— Да! Папа… он не должен знать. Он будет волноваться, задавать вопросы, я не смогу… Пожалуйста. Ненадолго. Он поспит пару часов и уедет.

Он смотрел на её испуганные, широко раскрытые глаза. Эта женщина, которая час назад без колебаний била монтировкой по вооружённому психопату, сейчас дрожала от перспективы объясняться с отцом. Это было так… по-человечески. Смешно и трогательно одновременно.

Он тяжело вздохнул (и тут же скривился от боли в плече) и направился к шкафу.

— Ладно, — процедил он, отодвигая вешалки с её платьями, которые пахли ей. — Но учти, условия моего контракта на «новые отношения» явно не включают пункт о сидении в шкафу. Я требую компенсацию.

Она чуть не рассмеялась сквозь панику, захлопнула дверцу, оставив щель. «Что я делаю? — думал Хе-Джун, уткнувшись лицом в её пушистый свитер. — Генеральный директор. С переломом. Сидит в шкафу. Пахнет лавандой и ей. Это абсолютный крах карьеры и достоинства».

Через час приехал отец. Со Дан суетилась, варила ему успокоительный чай, укладывала спать на диван. Со Чжэ Хо действительно был взволнован, но, увидев дочь целой и невредимой, быстро успокоился и, устав с дороги, почти моментально заснул под бормотание телевизора.

Когда в комнате послышалось ровное, тяжёлое дыхание, Со Дан на цыпочках подкралась к шкафу.

— Всё чисто, — прошептала она. — Выходи. Тихо.

Он вылез, скривясь от одеревеневших мышц и боли в плече. В полумраке прихожей они стояли друг против друга — она в пижаме, он — в помятой футболке и с нелепой белой повязкой.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Не за что. Опыт, достойный включения в моё бизнес-резюме. «Высокий стрессоустойчивость, включая работу в стеснённых условиях с преобладанием запаха нафталина», — он понизил голос до шепота, и в нём зазвучала знакомая, насмешливая нотка. — Но полагаю, за такие экстремальные условия испытаний полагается бонус.

— Какой ещё бонус? — насторожилась она.

— Моральная компенсация, — он склонился к ней, и его зелёные глаза в темноте блестели. — Меня чуть не задушило пальто. Я терпел запах нафталина. Я слышал, как твой отец храпит. Я думаю, я заслужил… поцелуй. В щеку. Как школьник, которого прячут от строгого папы.

Она смотрела на него, не веря своим ушам.Хе-Джун. Требует поцелуй в щеку. Как капризный ребёнок. Это было настолько абсурдно, настолько не вписывалось в образ холодного титана, что у неё внутри что-то перевернулось. Это было не про власть. Это было про… шалость. Про игру. Про что-то лёгкое и смешное, чего между ними никогда не было.

Она покраснела. К счастью, в темноте это было не видно.

— Ты с ума сошел, — прошептала она.

— Вероятно. Но мои условия остаются в силе. Иначе я сейчас громко чихну. От нафталина.

Она фыркнула, зажав рот рукой. Потом, бросив взгляд на спящего отца, быстро, словно обжигаясь, поднялась на цыпочки и прикоснулась губами к его щеке. К его коже, шершавой от усталости и недавней боли, но невероятно тёплой.

Он замер. Шутливый тон испарился. Её прикосновение, нежное, стремительное, как полёт мотылька, обожгло его сильнее, чем удар монтировки.

— Спасибо, — тихо сказал он, и голос его вдруг стал серьёзным, глухим. — Теперь… думаю, мне пора. Пока я не начал требовать чего-то большего.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Провела его к двери. Он вышел в прохладную ночь, оставив её стоять в прихожей с пальцами, прижатыми к губам, которые только что коснулись его щеки.

На улице, прислонившись к стене подъезда, Хе-Джун прикрыл глаза. Боль от ключицы была ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Ревность к спящему отцу? Абсурд. Желание вернуться и увести её с собой, несмотря ни на что? Иррационально. И этот поцелуй… этот дурацкий, выпрошенный поцелуй в щеку…

Он понимал. Понимал отлично. Это была не игра. Это был крик его собственной души, запертой в железной клетке логики, о простых, глупых, человеческих вещах. О праве на нежность. На смех. На тайну. На то, чтобы прятаться в шкафу и получать за это награду в виде прикосновения любимой женщины.

«Любимой». Слово уже не пугало. Оно просто было. Как факт. Как его сломанная кость.

Он посмотрел на тёмное окно её квартиры. Там спал её отец. Там была её жизнь. И ему нужно было найти в себе смелость не вломиться в эту жизнь с деловым предложением, а… постучаться. И попроситься внутр. Даже если придётся снова сидеть в шкафу. Потому что там, внутри, было то единственное, что имело для него смысл.

Он поправил неудобную повязку и медленно зашагал по ночной улице, чувствуя, как на душе становится и больно, и невероятно светло. Он шёл не в свою пустую крепость. Он шёлотнеё. И впервые это движение вперёд было не бегством к новым целям. Это был шаг навстречу чему-то настоящему. Даже если этот путь начинался с тёмного шкафа и дурацкого поцелуя в щеку.