Глава 34. Эмилия

Если бы мне сказали, что это прекрасный сон, клянусь, я бы поверила не задумываясь. Вот так неестественно и слишком сказочно смотрится моя рука в широкой ладони, которую я поглаживаю большим пальцем.

Ренат молча управляет автомобилем. Хмурится, думает о чем-то своем. Под моим пристальным, влюбленным взглядом на правой щеке образуется глубокий залом, который мне непременно хочется разгладить кончиками пальцев, но я сдерживаюсь.

Потому что очень стесняюсь. Неожиданная для меня встреча там, в подъезде, была похожа на небывалый по мощности взрыв. Нас притянуло ударной волной и вывернуло наизнанку.

С Ренатом всегда так. Я просто это забыла: в один момент чувствую, что ближе никого быть не может, а спустя пять минут с ног до головы ледяной водой обдает. Будто мы чужие.

– Замерзла? – спрашивает он, аккуратно вынимая свою ладонь, чтобы поколдовать с климат-контролем. С сожалением наблюдаю, как кладет ее на руль. Мне не возвращает.

– Нормально, – отвечаю с незатейливой улыбкой.

В салоне автомобиля пахнет резким мужским парфюмом, свежестью и такой желанной и долгожданной днем ночной прохладой.

– А куда мы едем? – спрашиваю, понимая, что мы проехали нужный перекресток, вместо чтобы повернуть налево, в центр.

– Поедим где-нибудь, – отвечает Ренат.

– Ты голоден?

– Я – нет.

– Я тоже не хочу, – недовольно повожу плечами. Я привыкла только к утреннему приему пищи. В остальное время внутри был такой нетерпеливый зуд, что о еде как-то не вспоминалось.

Большая рука снова отрывается от руля, сдвигает полу моего пиджака и ныряет внутрь. Ощупывает позвоночник. От движения прохладных пальцев по теплой коже мгновенно зажигаюсь как лампочка. Мурашит.

– Ты похудела. Я могу пересчитать не только твои позвонки, но и межпозвоночные диски.

Напоследок оглаживает поясницу и убирает ладонь. Повернувшись, коротко и сухо мне улыбается – невероятная роскошь для Рената Аскерова, поэтому списываю безэмоциональность его мимики на сдержанный темперамент, тем более… он ведь приехал.

Приехал за тобой, Эмилия! Ночью.

Узнал адрес и примчался…

Нет, это точно сон!..

Еще и за худобу мою переживает. Может быть, это даже мило… Такая забота с его стороны.

– Немного похудела. Лето… очень жарко, – путанно объясняюсь и кутаюсь в пиджак. – Просто не хочу, вот и все.

– Жара уже спала, Эмилия. Поэтому придется поесть.

– Ладно, папочка, – закатываю глаза и тут же замолкаю.

Зачем я это сказала?..

Ренат, кажется, не замечает, продолжает уверенно смотреть на дорогу до тех пор, пока во внутреннем кармане его пиджака не звонит телефон.

– Аскеров, – отвечает резковато. – Да… Слушаю… Очнулась?.. Дышит сама?..

Поменявшись в лице, Ренат глубоко вдыхает, а затем медленно-медленно, нервозно выдыхает. Рука сжимает руль до побелевших костяшек.

– Как она?.. И?.. Сколько надо?.. Делайте все, что необходимо. Делайте!

Я вжимаю голову в плечи и молча наблюдаю, как он оглядывается по сторонам и, резко крутанув рулем, через два ряда уходит вправо. Возмущенные сигналы клаксонов за спиной, естественно, игнорирует.

– Сейчас вернусь, – бросает, остановившись у цветочного магазина.

Наверное, это заразно, потому что теперь я хмурюсь.

Сердце пропускает пару ударов, когда Аскеров выходит с букетом белых роз.

Это… мне? Восторг разрывает горло.

Ренат вместе с холодным воздухом садится в машину.

Я думаю, что слишком краснею и увлажняю языком пересохшие губы, вовремя успевая погасить улыбку, потому что роскошные цветы отправляются на заднее сиденье, а салон наполняется их тонким ароматом.

– Планы поменялись, Эмилия. Нужно навестить одного человека, – говорит Ренат. – Потерпишь?..

– Да я не голодна, сказала ведь, – снова натягиваю улыбку, которая расцветает, когда мужская рука вновь ищет мою ладонь.

– Я голоден… – его пальцы крепко сдавливают мои, и я вздрагиваю.

Дыхание стопорится.

Под грудью становится жарко, бедра сжимаются, потому что я уверена: Ренат говорит далеко не об ужине.

Сбросив с ног кроссовки, подтягиваю колени к груди и кручу головой, потому что теперь он решает размять мою шею. Мы пролетаем Садовое кольцо и движемся дальше.

Я часто дышу от ощущения счастья и нужности.

Ночная Москва, легкие поглаживания, запах роз… пусть не моих, и что?..

Вкусно же…

– Я знаю, где ты был все это время, – сообщаю тихо, когда надоедает молчать.

– Не можешь знать, – отмахивается Ренат, чуть сильнее надавливая на плечо.

– Ты был на Урале и предотвратил что-то крупное. По телевизору показывали.

Он как-то снисходительно улыбается. Смеется.

– Не думал, что ты смотришь телевизор.

– Я и не смотрю. Баба Шура смотрела.

– Давно их знаешь?

– Мм… мы в ту ночь познакомились, когда ты в полицию приезжал. Помнишь?

Кивает. Помнит.

– Ты слишком доверяешь людям, Эмилия. Во всяком случае, что очевидно, быстро пускаешь их в свою жизнь.

– Так нельзя?..

Он склоняет голову набок и хмурится.

– Знаешь, что такое карантин?..

– Примерно представляю.

– Было бы неплохо выдерживать его со всеми новыми знакомыми. Заведи за правило.

– И что это значит? – хмурюсь.

Такие разговоры мне не нравятся. Я хочу нежности и ласки, хочу, чтобы он смотрел на меня своими искрящимися жарким пеплом глазами, а не нравоучал. Тем более его вытянутая рука все еще поглаживает мое плечо.

– Это значит… – уверенные пальцы путают мои волосы и массируют напряженный затылок. – Первое: ты не ходишь к ним в гости, не садишься в машину. Второе: не позволяешь за себя платить и не принимаешь подарки. Третье…

– Помедленнее, я записываю, – посмеиваюсь.

– Третье: никогда ничего не берешь – подержать, передать, выкинуть в мусорку по пути – это не важно.

– Сколько всего пунктов? – недовольно ворчу, обнимая колени.

– Этого пока достаточно. Любого человека необходимо проверить временем. Если ему что-то от тебя нужно, когда поймет, что ты не наивная, сам отвалится.

– Я привыкла доверять миру, Ренат.

– Это плохо. Кто-то сказал, не помню: наивность – родная сестра невинности и двоюродная – глупости.

– Ну спасибо. Теперь я еще и глупая…

– Я так не говорил, – он убирает руку и открывает окно, чтобы перекинуться парой слов с охранником, высунувшимся из будки перед шлагбаумом.

Мы заезжаем на территорию больничного городка, и я около получаса в гордом одиночестве жду, пока Аскеров отнесет кому-то цветы. Определить по его лицу, как именно прошла встреча, невозможно, потому что оно непроницаемо.

Хотя… нет.

Ренат кажется чем-то сильно расстроенным.

В знакомом дворе мы оказываемся уже за полночь. Я к тому времени почти засыпаю, поэтому слабо помню, как добираемся до квартиры.

Оказавшись внутри, будто кипятком окатывает. Тело превращается в натянутую тонкую струну, готовую вибрировать от прикосновений.

Я стягиваю кроссовки и сразу попадаю в руки Рената, который одним легким движением избавляет меня от пиджака и притягивает к себе, схватившись за низ пижамного топа.

Задыхаюсь.

Воздух в квартире пахнет кристальной чистотой.

– У тебя клининг убирается? – спрашиваю, неловко оглядываясь.

– Да, были позавчера.

Я чувствую легкий укол разочарования.

– Так ты давно в Москве? – хмурюсь, ощущая невероятный по мощности откат.

В глазах меркнет.

– Три дня.

Ренат отодвигается и снимает пиджак, резко дернув галстук, освобождает от него шею, а я молча рассматриваю широкую грудь.

Три. Дня.

Я ждала его, боялась взять телефон в руки, чтобы не дай бог не увидеть, что долбанного звонка там нет…

Я мучилась, практически не ела и не могла спокойно жить, а он три дня был в Москве и никак не успокоил.

К черту.

– Я лучше домой поеду. – Опустившись на корточки, подхватываю пиджак, накидываю его на плечи и надеваю кроссовку.

– Что случилось? – Ренат нависает сверху.

– Ничего. Передумала.

– Передумала.

– Ага. Карантин.

– Какой на хрен… А ну-ка, сюда иди.

Подхватив подмышки, он меня поднимает.

Я с неприязнью отворачиваю лицо.

Ренат пальцами подтягивает его к себе за подбородок.

Тогда я упрямо отвожу взгляд.

Здесь уж ты бессилен. Так тебе.

– Что случилось, на хрен?  А ну-ка, объяснись… – требует Аскеров, лаская спину.

– Ты три дня… Три дня… А я… – начинаю задыхаться от слез и, округляя глаза, смотрю на него растерянно.

– Охренеть… Ты ненормальная… – злится.

Обхватив мою шею, Ренат грубовато прижимает меня к себе и ласково гладит по голове. Долго. Обстоятельно. Терпеливо. Его тело пышет злостью, и этот диссонанс выкачивает из меня еще больше слез, чем ожидалось.

– Занят был, Эмилия. Все пошло по одному месту, пришлось много работать, отписываться и разбираться со всем этим. Не реви…

– Вот и иди туда, где был занят, – всхлипываю, марая белоснежную рубашку.

Замираю, потому что жду агрессии, арктического холода и надменности, но вместо этого слышу низкий раскатистый смех и весьма раздраженный ответ:

– Спасибо, девочка, пиздюлей мне и так хватило… Теперь уже надолго!