Глава 50. Ренат

– Что случилось? – сразу улавливает сталь в голосе Эмилия.

Вскидывает на меня испуганные глаза и оборачивается раньше, чем я успеваю ее остановить. Выпрямленная девичья спина начинает дрожать.

– Боже… – реагирует на отца с ужасом.

– Я все улажу, – говорю, стискивая ее в руках.

Любой ее страх – мой триггер, запускающий внутри самые разные программы, но защитить во что бы ни стало – становится приоритетной. Моя девочка открытая и ранимая, а страх убивает свет.

Я, как никто, это знаю.

– Я должна сама, Ренат. Я поеду с папой, – еле шевелит бесцветными губами и дергает сумку. – Мне… конец… Я должна сама. Он ведь меня предупреждал.

– Успокойся.

Острый подбородок неистово трясется, поэтому, даже уловив резкое движение со стороны Литвинова, аккуратно убираю налетевшие на прекрасное лицо волосы и насколько умею мягко произношу:

– Сама ты ничего не должна. Садись в машину. Сказал же – я все улажу.

Я открываю заднюю дверь и жду, пока Эмилия, как маленькая мышка, сядет на место за водительским креслом.

– Закрой дверь изнутри.

– Она поедет со мной, – слышу из-за спины.

Успеваю хлопнуть дверцей до того, как Давид подходит и вальяжным движением пытается меня сдвинуть. Его лютая агрессия рвется изнутри, но он ее сдерживает.

Я расставляю ноги на ширину плеч, складываю руки в замок и хмуро на него смотрю.

– Эмилия никуда с тобой в таком состоянии не поедет. Сначала мы поговорим – и все.

– Разговаривать с тобой, гандоном, не собираюсь. Мне по хуй, кого ты ебешь. Моя дочь поедет со мной. Сейчас же!..

– Успокойся, – одергиваю его. – Мы поговорим. Потом решим…

Литвинов чертыхается и сжимает ладони в кулаки.

– Ты меня не понял. – Сдвинув полу черного пальто, демонстрирует натертое до блеска табельное оружие.

– Это ты меня не понял, – сую правую руку в брючный карман.

Ткань пиджака натягивается так, что выставляет напоказ часть оперативной кобуры, закрепленной на плечах.

– Сука, – хрипит Давид и тянется к рукоятке.

Я оглядываюсь по сторонам.

Студенты, ничего не подозревая, беззаботно проводят перерыв между парами, общаясь, сидя на газонах и стоя небольшими кучками возле здания университета.

Мимо проходят две молодые дамы с колясками.

– Устроим перестрелку в центре города?.. – спрашиваю, стараясь сохранять спокойствие.

Лицо Литвинова превращается в маску, а большой палец снимает предохранитель.

– Угомонись!  – взрываюсь и толкаю его в грудь. – Ты офицер. Я тоже. Мы находимся в центре Москвы, нашпигованной охраной и коллегами. Сейчас не время и не место прострелить друг другу мозги. Надеюсь, честь мундира тебя еще беспокоит?..

– Не тебе говорить о чести, – выплевывает он. – Ты трахаешь мою дочь.

Стискиваю зубы, потому что мне хочется прописать ему в харю как минимум пару ударов. По-настоящему важную роль Эмилии в моей жизни он всего четырьмя словами опошлил и возвел в ранг интрижки, которыми я никогда не увлекался.

– Дай нам уехать, – снова взываю к разуму Литвинова. – Я отвезу Эмилию, и мы с тобой встретимся. Там, где скажешь. И где точно не будет чужих глаз. Можешь даже дать мне в рожу…

С дороги доносится визг автомобильных шин и ревущие сигналы клаксонов, поэтому мы оба смотрим туда и инстинктивно хватаемся за оружие.

– Блядь, – хмурится Литвинов.

– Мы уезжаем, – говорю, открывая водительскую дверь.

Давид лупит по крыше моего автомобиля и ждет, пока он тронется, а потом вижу в боковое зеркало, как он рассекает кулаком воздух.

– Ты как там? – спрашиваю тихо.

– Я во всем виновата…

– Глупости.

– Я сама все это начала, а папа предупреждал. Предупреждал, что нельзя…

– Кого бы ты слушалась… – усмехаюсь и съезжаю с проспекта.

На служебный телефон приходит сообщение.

Всего одно слово: «Ильинка».

Чтобы уговорить Эмилию подняться домой, требуется еще десять минут, после которых она все же уходит, а я, преодолев пару кварталов, еду на служебную квартиру и ищу в бардачке ключ.

Судя по припаркованной машине, Литвинов уже здесь.

В квартире что-то гремит.

Иду на звук, который доносится с кухни, и плечом, прислонившись к дверному косяку, разглядываю содержимое стола: бутылка водки с одной-единственной рюмкой, дымящаяся пепельница и все тот же начищенный до блеска пистолет «Грач».

Пока Давид, открыв холодильник, изучает его содержимое, сажусь на свободный стул.

– Кто дал разрешение сесть? – ворчит, доставая кастрюлю.

Смотрим друг на друга.

Я – снисходительно, он – взбешенно.

Молча тушу сигарету, тлеющую в пепельнице.

– Дышать невозможно – блевать тянет, – говорю.

– Здесь старший по званию. Кто тебе, блядь, разрешил сесть, я спрашиваю?

– Ты, что ли, старший? – иронично усмехаюсь и снимаю пиджак.

Кладу на стол своего «Макарова».

Для баланса.

Давид садится напротив и смотрит волком, а затем наливает себе водку.

– Отрава, блядь, – он выпивает и бросает рюмку на стол, закусывает какой-то баландой прямо из кастрюли.

– Питерские живут…

К международному форуму в Москву съехались все, кого можно было подтянуть. Служебные квартиры и апартаменты забиты под завязку.

– Жрать совершенно невозможно, – цокает и сдвигает кастрюлю в центр стола.

– Я передам.

Литвинов поднимает на меня взгляд, который вдруг становится серьезным и холодным. Таким, который мало кто унесет, но мне не страшно. Давно ничего не страшно.

– Передай лучше моему бывшему другу, что ему пиздец.

Выдержав тяжелый взгляд, двигаю к себе рюмку и наполняю ее.

С Давидом мы прошли многое и видели друг друга в самых разных ситуациях, чтобы равнодушно относиться к сегодняшнему конфликту. Неприятно, но я так точно переживу.

– Пиздец – понятие относительное, – залпом выпиваю и затягиваюсь воняющим никотином воздухом.

Горло от обжигающей жидкости дерет, но напряжение в мышцах заметно спадает.

– В начале лета, на ее девятнадцатилетие… Ты уже трахал ее, когда сидел у меня на веранде?.. – интересуется.

– Нет. Тогда я ее не трахал.

– Су-ка, – он подается вперед, а я резко отталкиваю его плечи.

– Сядь. И успокойся. Давай поговорим нормально. Я себя не оправдываю. Занесло так, что не смог вывернуть, но за свои поступки отвечаю.

– Да за что ты можешь отвечать, смертник?.. – смотрит на меня зло и отвинчивает крышку. – Думаешь, я не знаю, что твой код «Е-1»?

– Это здесь при чем? – хмурюсь.

– А притом, дурья твоя башка, что, когда Родина отправит тебя умирать, моя дочь останется здесь и будет оплакивать твою бестолковую жизнь. Так же как я всю жизнь переживаю смерть жены. Моя дочь повторит мою судьбу.

Я медленно качаю головой, раздумывая, возможен ли такой вариант?..

Личное дело каждого сотрудника спецслужб обозначено определенным кодом.

«Е-1» – особая каста разведчиков, которых ничего не держит на гражданке. У них нет семьи, нет друзей, даже собаки, за которой нужно было бы ухаживать. Эти люди легко, буквально за час, могут уехать на год-два-три, даже пять, так же как и… умереть за правое дело. Если понадобится.

– Думаешь, я не заметил тогда, на даче… Она же на тебя открыв рот смотрела… Эмилию я предупредил, но в мыслях не было, что ты до такого додумаешься, засранец!.. Неужели другой бабы не нашел?..

– Я умирать не собираюсь. Уезжать тоже – нет такой производственной необходимости, – возражаю.

– Кто знает… Есть или нет…

– Хочешь сказать, что объявляешь мне войну? – приподнимаю брови.

Литвинов ржет и снова заливает в себя водку. Закурив, выдыхает сизый дым.

– Войну объявляют тому, кто тебе равен. Я… просто тебя уничтожу, Аскеров.

– Заебешься уничтожать… – поднимаюсь и забираю вещи. – Пока ты в Сибири прохлаждался, у нас тут все поменялось. Советую сначала изучить расстановку сил в Управлении.

– Засунь себе свой совет…

Собираюсь уйти, но в дверном проеме чувствую надвигающуюся опасность и ухожу вправо. Мимо левого уха пролетает короткий кухонный нож.

– Блядь…

– Реакция есть, значит, слух тоже. Чтобы Эмилия была вечером дома.

Резко разворачиваюсь, пиджак валится на пол, а я хватаю Литвинова за шкирку. Получается не очень – по комплекции мы примерно равны, но в схватке всегда ведет тот, у которого больше злости, поэтому после легкой потасовки, именно я прижимаю лицо Давида к столу и небрежно выкидываю его табельное.

– Послушай, ты, отец, – хриплю на ухо, сдавливая пальцы на шее. – Пока ты девятнадцать лет по жене скорбел, баб ебал и перед начальством выслуживался, твоя дочь выросла и превратилась в красивую девушку. В одинокую, прекрасную женщину, которая за простые объятия на что только не готова. Молись, что ей попался я, а не мудак, желающий этим воспользоваться.

– Ну ты рыцарь!.. А ты баб не ебал? – его глаза наливаются кровью, поэтому ослабляю хватку, но так, чтобы он не перевернул меня вместе со столом.

– Я не рыцарь. И ты тоже, Давид. А Эмилия… – в голове возникает хрупкий, точеный образ. – Я ведь не держу, нет у меня этого… Как только увижу, что полюбила кого или… я ей мешаю – отпущу. Кровью харкать буду, отпущу. Но тебе, ублюдку, ее обижать не дам…

– Да кто тебя спросит…

– Обидишь ее – будешь иметь дело со мной. В порошок сотру.

– Да пошел ты, – вырывается.

Я смачно харкаю на пол и подхватываю пиджак.

– Готовься, я подведу тебя под госизмену, – бросает Давид на прощание. – Ресурсы у меня есть, сам знаешь. Ты станешь предателем, а Эмилия слишком молода и впечатлительна. Со своей природной справедливостью она просто в тебе разочаруется. Лучше так, чем оплакивать.

– Это будет ложью, ты прекрасно понимаешь…

– Победителя никто не спросит, правду он говорил или нет.

– Отличная мысль, – усмехаюсь, пряча «Макарова» в кобуру, и иду на выход. – Только вот ты цитируешь Гитлера. Не к добру. Мы друг друга услышали, Давид.