Глава 38

Соня

– Ты все собрала? – спрашивает Тан, когда я осматриваюсь в опустевшей комнате.

– Думаю, да.

– Думаешь?

– Здесь остались кое-какие вещи, но они мне не нужны.

– Забирай все, чтобы никогда не возвращаться.

Он прав. Боже, ну конечно! Я в этот дом ни ногой после всего произошедшего. И так едва себя пересилила и приехала, с трудом перешагнула порог. Не страшно, просто неприятно и противно.

Распихиваю оставшиеся вещи по сумкам. Теперь точно все. Ничего не оставила. Даже брелок – и тот забрала, чтобы ничего с этим домом больше не связывало. Мы сегодня едем обратно. Выехали с утра, довольно долго ехали, так что обратно вернемся часов в восемь, но это и неважно. Оставаться в Одессе не хочется, хотя мы могли бы. Тан предлагал снять номер и переночевать, но мне безумно нравится проводить с ним время в путешествии, пусть даже это необходимая поездка из одного города в другой.

Со второго этажа мы спускаемся вместе. Тан впереди, я сзади. Мы выбрали время, когда ни моей мамы, ни его отца нет дома. Надеялись, что ни с кем не встретимся, но когда спускаемся, входная дверь открывается. Через минуту в дом заходят четыре человека. Кроме тех, кого мы надеялись не встретить, приходит еще и мать Тана с тем мужчиной, с которым мы ее видели в ресторане Киева.

– Стасик? – она приходит в себя первой.

Пока моя мама и отчим приходят в себя от нашего неожиданного появления, мать Тана бросается обнимать сына. В ресторане это было неподобающе, а здесь она не скупится на эмоции. Ощущение, что она не видела его по меньшей мере несколько лет. Тан ведет себя холодно, его отец морщится, а мы с мамой стоим и непонимающе наблюдаем за этой картиной.

– Ладно, нам пора. Не могу сказать, что было приятно повидаться, – проговаривает Тан, как только отстраняет свою мать.

Подхватив сумки, он собирается уйти, но Богдан Петрович неожиданно его останавливает словами:

– Что это вы из дома вытаскиваете?

– Серьезно? – хмыкает Тан.

– Абсолютно. Вываливай содержимое.

– Нет, – отсекает резко и уверенно. – Там вещи Сони, и я не собираюсь тебе их показывать.

Пока не происходит непоправимого, обращаюсь к маме.

– Ма… там правда мои вещи.

Пара мгновений ничего не решающей тишины, и я окончательно понимаю, что мама ничего не сделает. Да, мне сложно с этим смириться. Моя мама всегда противостояла отцу. Не так, чтобы до скандалов, но если ее что-то не устраивало – не стеснялась высказаться. Здесь же – окончательная покорность. Ни слова поперек. Все так, как скажет будущий муж.

– Показывай, – командует отчим.

– А то что? – Тан бросает сумки на пол и шагает к отцу. – Что ты мне сделаешь, м?

Богдан Петрович отворачивается, не в силах смотреть в лицо сыну. Тан со мной не делился подробностями, но я поняла, что это его отец виновен в аварии. Так он воспитывал непослушного сына, который никак не отказывался от любимого занятия.

– А что не смотришь? Стыдно за совершенное?!

– Стас… – начинает его мама.

Я перевожу на нее взгляд. Она выглядит шокированной, словно не верит в то, что сын может сказать отцу нечто подобное даже после всего, что он сделал.

– Стас… – тянет его за руку, но он резко ее отбрасывает.

– Что, папаша? Страшно смотреть мне в лицо? Так смотри, смотри, блядь!

Я вздрагиваю, когда Тан хватает отца за грудки и встряхивает, словно тряпичную куклу. В этот момент вмешиваются только две женщины. Мать Тана и моя. Они пытаются что-то сделать, пока я смотрю на эту картину с легким налетом сожаления. Богдан Петрович пожинает плоды собственных поступков.

Наконец Тан отпускает отца. Отходит. Подхватив сумки и не взглянув ни на кого из присутствующих, кроме меня, идет к выходу. Я семеню следом, когда нас тормозят слова его матери:

– Это я, а не он. Это я сделала. Я заплатила человеку, у которого был доступ к обслуживанию твоего байка.

– Лора! – это уже отец Стаса, но дело сделано, слова сказаны.

Реакция Тана незамедлительная и… болезненная. Одно дело знать, что тебя предал отец, с которым ты и так никогда не был близким, и совсем другое – мать, которую ты любишь. Тан не говорил, но я-то видела, как он к ней относится, как смотрит. Тоже грубит, но не так. Сдержанно и совсем по-другому. Я вижу, как ему больно, ведь мне было так же, когда мама мне не поверила.

– Что ты сказала? – он разворачивается.

Уже не агрессивно, нет. Он словно… сникает. И не верит, конечно.

– Это я… Я не думала, что ты будешь винить во всем отца, и…

Она подходит к Тану, тянет руки в его шраму. По ее лицу скатываются слезы, я и сама держусь изо всех сил. Дико, когда родители калечат своих детей.

– Руки убери! – отсекает безжизненным голосом.

Меня от него холод пробирает.

– Я сожалею, – выдает его мать. – Я не знала, что будет так. Не знала!

– Не знала, – Тан усмехается. – А прийти в больницу и посмотреть было страшно, м? Блядь…

Он сжимает руки в кулаки. В какой-то момент мне кажется, что он набросится на родную мать, такой ослепительной яростью его накрывает. Я оказываюсь рядом. Обнимаю его за плечи, прислоняюсь к нему всем телом. Не хочу, чтобы он сделал то, о чем потом будет жалеть.

– Прости меня.

Мне самой хочется ее ударить. Зная, как сильно Тан стеснялся показать свой шрам, как не принимал внешность, с которой ему приходилось как-то жить – зная все это, ни разу к нему не прийти? Не проведать в больнице, не поддержать? Господи, она хотя бы раскаивалась? Хоть раз?!

– Уходим? – шепчу ему на ухо.

– Да, идем.

Он разворачивается и широкими шагами преодолевает расстояние до двери. Оказавшись на улице, перевожу дыхание. Стас складывает сумки в багажник, садится в машину, заводит двигатель. Мы покидаем территорию дома довольно быстро, но на трассе я прошу его остановиться. Он взвинчен, раздражен. Пытается держаться, но я боюсь так ехать. Мы сворачиваем с трассы, меняем маршрут и добираемся до пляжа. Хорошо, тут недалеко, каких-то полкилометра.

– Пройдемся?

– Давай.

Стас берет меня за руку первым, шагает рядом молча, а затем начинает говорить. Сам. Я знаю, почему они с матерью больше не общаются, но то, как она таскала его по притонам, стало открытием. К концу рассказа я понимаю, что сделанное ею в конце – вершина айсберга. Если и существует настоящий монстр среди его близких, то это его мать, хоть и отец далеко не ушел. Я в который раз поражаюсь тому, как Тан нашел в себе силы окончательно не закрыться от окружающего мира. Не скатиться в ту же бездну, в которую скатилась его мать, когда ей было плохо. Не сесть за решетку за какое-то преступление или кражу.

Я крепче переплетаю наши пальцы и обнимаю Тана, едва он заканчивает свой монолог. Выказываю ему молчаливую поддержку.

– Классные у нас предки, – хмыкает Тан. – Даже не могу выбрать претендента на худшую роль.

– Мой отец был другим, – зачем-то говорю ему. – Добрым, внимательным, сочувствующим.

– Хорошие люди уходят раньше. Будешь мороженое?

Мы незаметно уходим от темы родителей. Гуляем по пляжу, едим вкусное мороженое, хотя на улице холодно, и прохожих почти нет.

– Ты хочешь детей?

Я едва не давлюсь мороженым, как только слышу этот вопрос.

– Как-то ты слишком торопишь события.

– Я в общем. На будущее.

– Когда-нибудь было бы неплохо. Когда получу образование, устроюсь на работу. Если честно, я не думала.

Это правда. До недавнего времени у меня и парня-то не было, а тут разговор о детях.

– А ты?

– Наверное.

– Зачем спрашиваешь?

– Хочу, чтобы мы пообещали друг другу растить своих детей иначе.

– Своих? Не наших? На свадьбу, значит, не рассчитывать?

– А ты хочешь? – останавливается, поворачивается и смотрит на меня в упор. – Хочешь выйти за меня такого замуж?