Глава 11. Марк

   Четырнадцать лет назад…

— Удачно твоя мама выбрала место жительства для девочки, что не переносит солнце, — протянул Марк Файлин яблоко в блестящей глазури на палочке.

Они встретились на улице, когда стемнело. Как обычно. Марк ходил гулять с Файлин каждый вечер, едва спадала дневная жара.

— Она здесь работает, мы не всё время здесь живём, — откусила Лина красную глазурь, обнажив бледно-зелёную кожуру. 

Китайский квартал Бангкока, где Ваан снимала квартиру на двух этажах, казался Марку таким же как это зелёное яблоко в красной глазури: снаружи одним, внутри другим.

Днём на узких улочках шла бойкая торговля ширпотребом, снадобьями, тканями, автозапчастями и прочей ерундой. А вечерами чайнатаун становился похож на человеческий улей, где только и делают, что едят. Улей с огромным количеством китайской и тайской еды, где постоянно что-то готовят: жарят, парят, варят, разливают по полиэтиленовым пакетикам.

Ярко, шумно, колоритно, пёстро. И тьма народа.

Они с Файлин купили жареные каштаны ей, кусок хрустящего цыплёнка ему, порцию только что почищенного дуриана на десерт, и нашли место в милом ресторанчике при отеле в начале улицы.

Заказали два шейка: Марку с тайским ромом, Файлин просто фруктовый со льдом.

По вечерам здесь играл джаз.

Good morning heartache… You old gloomy sight…

Доброе утро, сердечная боль… — под хриплый голос саксофона томно гнусавила певица. — Выглядишь всё так же мрачно…

— Не обижайся на неё, — Лина облизала пальцы и выкинула пакетик от дуриана. — Маме не нравится бить людей, но когда-то её саму учили так же, и она соблюдает эти правила. Дикая традиция, понимаю, — скривилась она. — И странный способ. Но он работает.

Марк мог бы поспорить, что в её матери нет ни грамма сострадания, в отличие от Файлин. И она ни капельки не сожалеет, что ей приходится его лупцевать, но не стал спорить и расстраивать девчонку.

 — Когда-то учеников били палками по спине, чтобы они прямо держали спину, по пальцам — чтобы писали красиво, по пяткам — если провинились, — рассказывала она. — Так их учили послушанию, смирению и уважению. Но это другое. Это позволяет сосредоточится. Боль, злость, беспомощность от того, что тебя привязали — работают на тебя. Когда ты научишься их не замечать, то станешь более собран, сконцентрирован на поставленной задаче. Так мозг справляется быстрее, в памяти остаётся тактильный след, а след на коже, — она пожала плечами, — он просуществует мгновенье и исчезнет.

— Я бы не назвал это мгновеньем, — выразительно почесал Марк спину о стул. Надо бы тебе самой когда-нибудь попробовать, усмехнулся он. Вряд ли после этого ты будешь убеждать меня, что это хорошо. И даже полезно. Но в одном она была права: следов на коже не оставалось. Они болезненно вспухали, но потом проходили.

— Сколько тайских слов ты уже выучил? — прищурилась Лина.

Её густые загнутые и абсолютно белые ресницы казались Марку покрытыми инеем. Глаза под ними — прозрачными льдинками. А она сама — сказочной снежной принцессой. От неё даже словно веяло прохладой. Спасительной, в этом удушающем климате. Но щурилась она не потому, что вопрос был с подвохом, а потому, что плохо видела.

За эти дни Марк узнал, что близорукость и другие проблемы со зрением, например, непроизвольное подёргивание глазами, прилагаются к альбинизму, как и непереносимость солнца, на котором, из-за врождённого отсутствия пигмента, их кожа сразу сгорает. Рак кожи, которым к тридцати годам заболевает больше половины альбиносов, нарушение свёртываемости крови и потеря зрения — это их перспективы и расплата за свою «необычность».

Но страшнее всего быть альбиносом в Танзании. Там их рождается в пятнадцать раз выше, чем в остальном мире. И минимум пять веков существует поверье, что плоть альбиносов является лечебной. Поэтому за ними устраивают настоящую охоту. Расчленяют и продают колдунам по частям. Язык, глаза, конечности по отдельности можно сбыть за сто тысяч долларов. Всё это рассказала ему Файлин.

— Так сколько? — напомнила она о себе. — Тайских слов?

— Чан ми наб, — на тайском ответил ей Марк «я не считал» и пожал плечами. — Все, что были нужны.

— За три недели? — округлила она глаза. — Ты же здесь столько? Почти месяц?

Марк кивнул. Он решил, что, если сейчас она скажет, что это из-за порки, он её точно стукнет как-нибудь маминой плёткой. Но, кажется, он просто поразил её своими успехами, и ей было интересно связано ли это.

— Как думаешь, а сколько бы ты выучил, сидя со словарём?

Марк был уверен: столько же. А может даже больше. Он пожал плечами.

— Я никогда не учил иностранный язык со словарём.

— А как ты учил?

— У нас была гувернантка. Англичанка, — почти не соврал он.  

Гувернантка у них с сестрой была. Но, во-первых, пожилая латиноамериканка, а во-вторых, скорее няня. Она помогала маме по хозяйству, когда они ещё не ходили в школу. Единственное, чему она их научила — что словом пута можно выразить любую эмоцию от гнева до восторга. Путо (видимо, проститут) она звала отца, путон вербенеро (чёртовы шлюхи) соседок, а уна путада (хреново, паршиво, чёрт побери) восклицала при каждом удобном и неудобном случае.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Старая? — поверила ему Файлин.

— Нет, молодая и красивая, — загадочно улыбнулся Марк.

— Ты с ней потерял девственность? — спросила она шёпотом. С восторгом.

Марк чуть коктейлем не подавился, представив себя в объятиях Рамоны, с её формами размера плюс-сайз.

О чём только думает эта девчонка! — возмутился он. Но в ответ лишь многозначительно пожал плечами, что означало ни да, ни нет.

Она же ещё мала задавать такие вопросы!  Но тут же подумал: а неплохо будет добавить подробностей и выдавать эту историю за правду.

Сколько ей допустим было, гувернантке? Скажем, семнадцать? А мне тринадцать. Не слишком рано?             

Что касается порки, для себя он решил, если в ней и была какая-то методика «кнута без пряника», то в нём она вызывала единственное желание — справиться с заданием быстрее и наконец засунуть спину под холодный душ. Может, в этом и был смысл? Но пока Марк просто терпел, присматривался, прислушался и делал, что говорят, потому что ничего не понимал.

И ладно язык. Ладно каталоги аукционных домов, что он зазубривал постранично. Ваан всё же была специалистом по антиквариату, а он как бы её подмастерьем, это пригодится для работы. Хоть с каталогами и было сложнее: там были картинки, а не только имена и даты. Нюансы, которых Марк не понимал, а Мадам лупцевала его за каждый промах. Но зачем она заставляла его учить наизусть бессмысленные колонки цифр, он не вдуплял совсем. Он был уверен, чтобы тренировать память, есть методики и проще, и безопаснее.

Он не спорил. Просто не понимал: зачем бить? И надеялся, что однажды поймёт. Перестанет чувствовать боль, или вместо неё почувствует что-то другое. А, может… он пристально посмотрел на Файлин, словно она натолкнула его на эту мысль. Может, его именно дрессируют как собаку? И какими словами не прикрывай суть — это всё то же подчинение, повиновение и послушание?

Ему казалось, что на таких условиях они договорились: он делает всё, что говорит мадам Ваан, а она — помогает ему найти убийц сестры и поквитаться. Но месяц подходил к концу, а он пока он не получил ничего.  

В тот же день, пока Ваан не было, он зашёл в спальню и заранее ослабил крепления наручников.

А на следующее утро…  

— Цифры, — сунула Ваан ему под нос лист.

Он намерено ошибся, вырвал руку и перехватил занесённую плётку.

 Накрутил на руку кожаные верёвки и подтянул женщину к себе:

— Хватит. У нас был договор.

Она испугалась. Тень страха набежала на её лицо лишь на мгновенье и тут же сменилась удивлением, но Марк заметил. А потом Ваан засмеялась и отбросила плётку в сторону.

— На этом твоё обучение окончено. Поздравляю, мой мальчик, ты получил диплом с отличием. И перешёл в следующий класс. Теперь ты младший партнёр.

— Где вы были? — засунула в рот коктейльную трубочку Лина.

Сегодня они встретились не возле дома, а сразу в кафе.

Файлин уже там сидела, когда Марк вернулся.

И он чуть не поперхнулся холодным фрешем, понимая, как же ни к месту сейчас будет рассказывать. Но и не поделиться не мог.

— Не к столу будет сказано. На отвратительной выставке. Просто на самой ужасной, какую только можно представить, — скривился Марк.

— ?.. — округлив глаза, Файлин ждала рассказа.

— Там были картины, нарисованные, — он прочистил горло, — говном, спермой, рвотой, грудью и пенисом…

И лучше бы он не знал, чем писаны те шедевры.

— Я надеюсь, ты ничего не хочешь здесь украсть, — тихо спросил он у Ваан. Она стояла с невозмутимым видом у одной из картин и жевала жвачку, когда Марк едва сдерживал тошноту и даже губы облизать боялся: ему казалось это всё к нему налипло. — Потому что я это не понесу, если что. Я к этому даже не притронусь.

Ваан сказала, что пока в его партнёрские обязанности будет входить в основном применение грубой физической силы. И он прикидывал сколько может весить это, прости господи, полотно.  

Ему казалось, это они ещё остановились у самого безобидного, что было на этой выставке — у какого-то детского рисунка. Но как же он ошибся.

— А чем это, кстати, написано? — склонил он голову, пытаясь прочитать надпись.

— Тут важнее не чем это, а что это, — усмехнулась Ваан. — Это написанная членом «Мона Лиза».

— Да-а-а?! Хм, — подпёр Марк кулаком подбородок, глядя на мазню хером. — Так разница почти и незаметна. Это точно не оригинал? Посмотрите, как тщательно прорисованы детали! Какие ровные линии! Нет, пусть они выкинут из Лувра жалкую пародию на искусство и повесят на место Да Винчи этого членописца, — сверился он с надписью, — Членомазова. Да.

Ваан долго держалась, но всё же прыснула со смеха.

— Прекрати, Марк!

Он хотел высказаться и по поводу «Девятого вала», что висел рядом, и по поводу «Чёрного квадрата», почему-то с потёками, но «он художник, он так видит», только Ваан скосила глаза в сторону и её лицо утратило даже намёк на улыбку.

— И картины — говно, и художники — пидарасы, — тяжело вздохнул проходящий мимо пожилой мужчина, обращаясь к своей спутнице. — Прав был Никита Сергеевич. Как в воду глядел…

Ваан проводила пару глазами.

 — Мы здесь потому, мой мальчик, что вот тот дядя, что в восторге от своей идеи купить портрет Бисмарка, написанный говном, художником гомосексуалистом и подарить своему другу ярому гомофобу, и есть тот, кто тебе нужен.

Марк замер. И моментально его узнал…

— И какие тебе понравились? — спросила Лина.

— Мне нравятся те, что нарисованы красками и кисточкой, — улыбнулся он. — А не проглоченной краской, а потом выблеванной на холст, но, увы, таких там не было.

Файлин засмеялась. Её смех, что напоминал ему серебряный колокольчик, и такой же высокий, по-детски восторженный голос вызывали в Марке щемящее чувство тоски. Тоски о детстве, о том, что однажды она тоже вырастет и всё станет по-другому.     

— Да, я бы тоже предпочла, чтобы это были краски, а не сперма. А я… тоже немного художник и… скульптор, — восхитительно покраснела она. Её чистая белая кожа покрылась нежным розовым румянцем, трогательно раскрасив шею и лицо в рассветные тона.

— Немного это как? — совсем смутил её Марк своим удивлённым взглядом.

— Леплю из глины, разные… предметы. И мне нравится рисовать на коже. Но пока я рисую редко и только на своей, — она потупилась. — К сожалению, моя кожа слишком чувствительная и во мне нет тех совершенных изгибов мужского тела, что меня вдохновляют. Совершенства пропорций. Рельефа мышц. Упругости ягодиц. Но если ты позволишь… — она выразительно покосилась из-под ресниц на его задницу.

— Спасибо за комплемент мои ягодицам, — засмеялся Марк. — Но ты ещё не слишком мала их видеть? Сколько тебе? Пятнадцать?

— Шестнадцать, — трогательно сморщила она нос.

Но Марк позволит.

Конечно, не всё. И долгое стояние в странных позах в качестве натурщика для неё, и касание мягкой кисточки с прохладной краской к своей коже понравятся ему куда больше, чем удары жёсткого стека с лаковым шлепком.  

А в день, когда Файлин исполнится восемнадцать, Марк наступит ногой на шею того самого мужика, что купил нарисованную говном картину. Первого из ублюдков, что развлеклись с его сестрой и… услышит его последний вздох.

Он будет идти к этому долгих два года.

В этот день он встанет на путь асассина. Путь безжалостного убийцы и благородного рыцаря, путь воина и авантюриста, путь мстителя и шарлатана…

…и совершит ошибку, за которую будет винить себя по сей день.