Глава 23. Марк

Много лет назад…

— Эй, привет! — она подошла, покачивая бёдрами, и обернувшись на мужа, что самозабвенно закидывал удочку, опёрлась о стол так, чтобы Марку был виден её самый выгодный ракурс: упругие ягодицы, выглядывающие из-под коротеньких шортиков, длинные загорелые ноги, грудь в глубоком вырезе футболки с леопардовым принтом. — Давно здесь работаешь?

— Пару месяцев, — пожал плечами Марк.

За два года работы в Таиланде он уже привык, что на него реагируют примерно так, особенно все эти «тигрицы» — ухоженные жёны богатеньких обрюзгших и пресытившихся всем толстосумов, как этот, которым подавай если картины, то говном, а если для удовольствия, то невинную девочку, над которой можно безнаказанно издеваться.

Ваан лишь подсказывала, когда на вечеринках они с Марком работали парой: сегодня он склеит дамочку, чтобы она увезла его к себе, или первым эшелоном работает Ваан, а Марк подтянется, когда опоенный до бесчувствия «клиент» будет видеть красивые сны. Утром он не досчитается парочки часов по сто тысяч баксов каждые, или пару дизайнерских кресел в два раза дороже. Что он, кстати, может и не заметить.

Дома, переполненные дорогими вещами. И вещи, что покупались ради красивой фоточки в инстаграм, и лишь потому что надо же было потратить на что-то деньги. Про них тут же забывали. А у Ваан было незыблемое правило: брать только то, чего много. И чего не сразу хватятся, а то и не хватятся вообще.  

У Марка «срывов» не было. Голодные до молодого пролетарского тела самки цеплялись к нему как лишай до пионэрки. Но это была просто работа. Для себя Марк нашёл скромный тайский бордельчик неподалёку. И ласковые послушные таечки встречали его там как дорогого гостя. Впрочем, они всех так встречали. Для женщины, в чьей национальной культуре интимное место — голова, нет ничего ни постыдного, ни запретного в «бум-бум», как они называли секс. В Тае упаси тебя бог погладить кого-то по голове, особенно ребёнка — может, руку и не отрубят, но это равносильно коснуться интимного места ребёнка у нас. А в борделях главное не нарваться на трансвестита, ледибоя или катоя — сменившего пол мужчину.    

Но сейчас Марк был без Ваан. И здесь не ради удовольствия.

Четырнадцать раз за два года приезжал Свин, как прозвал его Марк, в Таиланд. Четырнадцать грёбаных раз заказывал яхты и вертолёты, узкотазых таечек и поездки в буддийские храмы, которые истово любил. И только на пятнадцатый Марку удалось придумать план, и он устроился в компанию, что устраивала индивидуальную рыбалку. Переводчиком и так, на подхвате.

Сначала он хотел скормить Свина живьем пираньям в том самом озере, где этот мудак рыбачил. Но, к сожалению, рассказы о том, что пираньи страшные хищники с неуёмной жаждой свежей плоти, всего лишь миф. Пресноводные пираньи, что достигают в длину тридцать с лишним сантиметров, имеют мощные челюсти, шутя перекусывающие палку, гибкие мускулистые тела и всегда держатся стаями — довольно робкие и осторожные рыбы, которые не осмеливаются приближаться к объектам, намного превышающим их в размерах. Если только покидать тело гандона в озеро по кускам.

Но это был не вариант. Для себя Марк сразу решил: выглядеть должно, минимум, как несчастный случай, максимум, как самоубийство. И для Свина выбрал минимум.

— Нравиться тут? — отклячила попку жена Свина, и, словно ощупывая что-то в задних карманах, призывно погладила ягодицы.

— Жарко, — пожал плечами Марк. — Хочешь чего-нибудь освежающего? Или, может, экскурсию по территории? Как я понял, рыбалка тебе не очень интересна?

Он показал глазами на её мужа.

Щуплый таец время от времени плескал в озеро отбросы из большого ведра с помоями. В этом кишащей пираньями месиве, где рыбы боролись за кусок повкуснее, Свин пытался выхватить на удочку добычу.

— Да, — скривилась женщина, — рыбалка точно не моё. А вот экскурсия…

О том, что закончится эта экскурсия там же, где и началась — в тесной подсобке с инвентарём и истошно гудящим дизельным генератором, Марк знал с того момента, как открыл этой дамочке дверь микроавтобуса, когда забирал их из гостиницы.

И завывающий генератор был как нельзя кстати — он заглушал звуки, что издавала эта бесстыжая Тигрица, когда Марк насаживал её на свой член.

— О, да! О, май гад! О, боже! — орала она на всех языках, выгибаясь как порноактриса в плохом фильме. Сама растирала по огромным соскам кубики льда, что прихватил Марк. И с такими упоением заглатывала его член, давясь и преданно глядя на него глазами с потёкшей косметикой, что Марку было её даже немного жаль.

Хотя нет, не жаль, ведь уже к вечеру она станет богатой вдовой. И ей уже никогда не придётся изображать для опротивевшего мужа оргазменные судороги. Если, конечно, не найдёт себе следующего.            

Трахать его бабу не входило в планы Марка, но пустые яйца, что эта ненасытная Тигрица с леопардовым принтом на футболке опустошила полностью, принесли приятную лёгкость и в мысли.

В планы Марка входило уговорить Свина съездить к маленькому буддийскому храму, тут недалеко. И слегка сломать микроавтобус. Чтобы ехать пришлось на двух мокиках, пока водитель таец будет биться над загадкой: почему микроавтобус не заводится.

Так он и сделал. Сдёрнул клемму с аккумулятора и озвучил Свину своё предложение.

Изрядно накачавшийся тайским ромом и покрасневший на немилосердном тайском солнце, как рак, Свин заглотил наживку. Может, он, конечно, думал, что трахнет в задницу смазливого парнишку — за тем тот его и зовёт в поездку вдвоём, потому и от жены открестился. Впрочем, она не сильно и настаивала.

Марк не стал его ни в чём разубеждать. На повороте, где дорога резко забирала в право, Марк на полном ходу столкнул его ногой вместе с мокиком со скалистой насыпи.

Пролетев по камням метров десять, тот разбил голову, получил ссадины, ушибы и, возможно, переломы и приземлился внизу, неловко вывернув ногу, но был жив. И даже в сознании.

— Помнишь её? — достал Марк из кармана фотографию сестры, что сделали буквально за неделю до того, как её не стало.

Наступил на пальцы тяжело дышащего Свина. Раздался хруст. Тот заорал.

— Я спросил: помнишь её? Или освежить тебе память? Казино «Платан», — Марк назвал место и дату. — Вы втроём заказали девочку…

Он придавил сильнее. Разбрызгивая кровавую слюну, мужик снова заорал, но поперхнулся, закашлялся.

— Это не я, клянусь, это не я, — запричитал он. — Это всё они.

— Кто? — склонился к нему Марк.

Тот сыпал именами, рассказывая всё, что знал. Как это работает. Куда звонить. Что это целая сеть, чёрный рынок. И про друзей своих тоже всё как на духу.

— Это они, они тебе нужны, не я. Те, кто похищают и привозят девчонок.

— Спрос порождает предложение. Не будь таких уродов, как ты, не было бы и тех, кто поставляет вам товар. Таких, как ты и твои дружки.

— Они мне не дружки. Они меня подставили. 

— Да, и сперму твою вонючую сдоили и засунули в девчонку. И твои отпечатки пальцев на её шее умышленно оставили.

— Я не хотел, клянусь, не хотел её убивать, — взвыл он, когда после пальцев Марк наступил на его яйца.

Свин затрясся от болевого шока. Глаза закатились. Тело забилось в конвульсиях.

Брезгливо скривившись, Марк решил, что с него хватит — наступил на его грязную шею и услышал хруст.

«Разрушение щитовидного хряща, коллапс дыхательных путей, механическая странгуляционная асфикция» — было написано в отчёте патологоанатома, что делал заключение о смерти его сестры.

Что будет написано в отчёте у этого ублюдка — Марку было всё равно. 

Он видел, как тело засунули в машину в чёрном мешке. Видел, как трясло в ознобе его бледную жену, которой было уже не до секса и не до поглаживаний задницы — она даже глаза боялась на Марка поднять, хотя он стоял рядом и переводил всё, о чём спрашивают и что они отвечают.

Ваан сказала, что тайские власти не будут выяснять, что случилось — просто ещё один глупый фаранг нажрался и перевернулся на мокике, но, если надо, она подключит свои связи.

Связи не понадобились. Марк видел заметку в газете о гибели туриста. Жена не стала ничего расследовать и поднимать шумиху. Привезла на родину и похоронила.

Но всё это было потом.

А тогда…

Едва тело увезли, там, где на камнях скалистой насыпи осталась кровь, Марка тошнило как Найду на помойке.

Тошнило так, как никогда в жизни. Выворачивало, словно он отравился этой мерзостью. Задуманной и совершенной.

Его тошнило от мысли, что как раньше уже никогда не будет.

От чувства, что он убил человека.

От запаха крови и мочи.

Он добрался до дома еле живой. И сидел на полу в душевой, кажется, готовый и сам отдать богу душу.

— Гриша! — словно из тумана небытия выросла перед ним Файлин.

Он повернул голову и сплюнул льющуюся сверху воду — это всё на что его хватило.

Во рту остался солёный вкус — по щекам вместе с водой лились слёзы.

Он сделал это. Он смог. Но как же ему было плохо.

И радости не было. И удовлетворения тоже. Были слабость и отупение. А ещё хотелось заползти в какой-нибудь тёмный уголок, свернуться калачиком и забыться.

— Уходи, Файлин, — покачал он головой. Он сидел голый, разбитый и был сейчас не лучшей компанией, особенно для девочки в нарядном платье.

Нет, он не забыл, что у неё сегодня день рождения. Приготовил ей подарок, но отменить ничего было нельзя, и сейчас ему было не до подарков.

— Что с тобой? — присела она перед ним.

Он качнул головой: не спрашивай. Через силу улыбнулся:

— С днём рождения, Метелька, — Он звал её то Метелька, то Вьюжка за её снежную белизну. — Но сейчас, пожалуйста, уходи.

— Ты сделал это? Да? — и не думала она его слушать. И вместо того, чтобы уйти, наоборот, залезла к нему под воду прямо в нарядном платье. Села на ноги. — Господи, ты это сделал, — двумя руками погладила его лицо, заглядывая в глаза.

— Я его убил, — произнёс он вслух.

И эти простые короткие слова словно всё в нём изменили. Что-то животное, злое, тёмное рвануло из глубины наружу как вскрывшийся нарыв, как застарелая боль. Захотелось заорать, зарычать, что-нибудь разбить.

И он заорал. И почувствовал, что дрожит. Но дрожит не от холода, не от ярости, не в исступлении. Дрожит от того, что, как победившее в схватке животное, неистово хочет совокупляться.

— Гриша, Гришенька, — гладила его Файлин по щекам, по плечам, по груди, то ли поддерживая, то ли успокаивая, то ли желая облегчить его страдания.

— Уходи Файлин! Умоляю! — отчаянно пытался он её прогнать, выставить из душа. Стаскивал с колен.

Но она уже почувствовала то, что он и так знал.

— Возьми меня, — прижалась она к его возбуждённой плоти. — Если хочешь. Если надо — возьми.

— Файлин, пожалуйста, — пытался он столкнуть её, намертво вцепившуюся в его шею, борясь не столько с ней, сколько с самим собой, потому что внутри него было только одно желание — взять её прямо сейчас. Грубо. Глубоко. Жёстко. И так сильно было это желание, что ломило не только яйца — болела задница — всё сжалось, словно стальной пружиной, которая вот-вот сорвётся.

— Марк, я хочу. Пожалуйста. Мне сегодня восемнадцать. И я хочу тебя, — шептала она, не отступая.

Против них двоих — Файлин и его неукротимого желания — у него почти не было шансов.

Почти…

Дрожа от возбуждения, он видел это.

Как сдирает с неё платье. Поднимает на руки. Бросает на кровать. Срывает трусики.

Рукой зажимает рот, чтобы не орала, и входит.

Грубо. Жёстко. Неистово.

Вколачивается в неё так яростно, что сводит ягодицы.

Видит её глаза. Видит слёзы, что из них текут. Видит свою руку, что так и зажимает её рот, но как чёртова бездушная машина, толкается в неё и толкается, причиняя боль, разрывая, заливая кровать её кровью.

А потом дёргается, разряжаясь, и освобождённый и обессилевший, падает сверху…

Да гори оно всё!

Марк тряхнул головой.

В кровавой пелене, что заволакла сознание он подхватил Файлин на руки, выставил за дверь и плотно закрыл задвижку.  

Он не помнил, как дошёл до кровати, как упал и, наконец, провалился в небытие.

И проснулся от стука в дверь.

В душе так и лилась вода. Но прошло несколько минут, год или вечность — Марк не смог бы сказать.

Он рванул на себя дверь.

— Я принесла тебе отвар, — стояла на пороге Файлин с кружкой в руках. Истошно воняющее какой-то травой густо-зелёное варево ударило в нос. — Мама сказала от него тебе станет легче.

Марк прошёл за Файлин в комнату.

И вспомнил, что на тумбочке стоит для неё подарок.

Сел рядом на кровать, потянулся и вручил коробку.

— Это что? — с детской непосредственностью принялась она развязывать нарядную ленту.

— Это книга про скульптора Камиллу Клодель, — пока она рассматривала, он послушно глотал отвар. — А это… Открой! Стеки, штихели ну и всякое такое, что тебе может пригодиться для работы с глиной.

Её глаза сияли от восторга. Марк был рад, что угадал.

Но Файлин отложила подарки и посмотрела на него.

— Сделай для меня, пожалуйста, ещё один подарок.

Холодок пробежал по спине: Марк знал, что она попросит.

— Я не могу, Файлин, — сжал он в руках кружку.

— Ты не хуже меня знаешь, что однажды это всё равно случится. Так пусть случится сегодня, — протянула она к нему руку, сама потянулась вслед за ней и его поцеловала.

— Ты пожалеешь, — покачал он головой.

— Никогда, — прошептала она и обвила его шею руками.

Он отставил кружку и привлёк её к себе…

Файлин была права: она не пожалела. А он — да.

Ни о чём в своей жизни он не жалел больше, чем о том, что стал у неё первым и сам распахнул эти двери в ад. Что позволил ей надеяться на большее, дал право мечтать и привязал к себе узами куда прочнее брачных.

Она его любила. А он её — нет.

Она отдавала ему себя без остатка, душой и телом, а он — просто брал. И не находил в себе сил отказаться.

В ту их первую ночь, когда она ушла, к утру его скрутила лихорадка.

И в горячечном бреду он видел совсем не то, что было на самом деле. Он видел, всё то, что ему померещилось…

Что я наделал! — шептал он в горячечном бреду.

Словно со стороны он видел себя между её окровавленных ног.

В ужасе поднял лицо. Опёрся на руки.

— Детка, — прошептал, боясь к ней прикоснуться.

Она дышала тяжело и часто. И словно смотрела на него и не видела.

Ёбаный пиздец! Что я наделал!

Он сполз с неё вниз, на пол, боясь посмотреть туда, где всё было в крови.

— Файлин, — притронулся дрожащими пальцами к её руке.

— Было больно, — выдохнула она и села, — но я умею отключаться и ничего не чувствовать.

— Просто пристрели меня, — упал он на колени и ткнулся лицом в её ноги.

Она села, потрепала его по голове и улыбнулась:

— Я буду звать тебя Ррррр. Ты был похож на волка, что набросился на добычу и защищал её от других самцов, — она прижалась губами к его волосам, а когда он поднял лицо, взяла его в свои ладони и поцеловала. — Ты убил человека, Рррр. Убил впервые. Это как открыть в себе тёмную силу, которая сильнее тебя. Но ты научишься ей управлять. Обязательно научишься.

— Файлин… — покачал он головой. Нет мне прощения.

— Надо бы здесь немного прибраться. А ты иди в душ, — потянула она простынь. — Не жалей, Рррр. И прекрати убиваться. Что сделано, то сделано…

Что сделано, то сделано.

Когда он пришёл в себя, у него на лбу было мокрое полотенце, и Файлин сидела у его кровати.

Но что было правдой, а что ему пригрезилось, он не смог бы сказать наверняка.

Теперь он был тем, кто мог сделать и то, и другое.