Глава 58. До и После

— Интересно, — Коля хмыкает. — Я бы даже сказал: неожиданно.

Да уж, неожиданно. Ничего не скажешь. Я сижу на стуле ни жива ни мертва. В данный момент Коля не производит впечатление человека, готового отпустить меня на свободу. И это пугает еще сильнее. Севастьян выполнил условия, и, казалось бы, кошмар позади. Но что-то не так.

Головорезы и не думают убирать от меня автоматы. Я по-прежнему на мушке. Коля бьет пальцем по экрану телефона и прикладывает его к уху.

— Алло, Василий Петрович, здравствуйте. Видели новости? — пауза. Василий Петрович — это имя действующего губернатора Новосельцева. Я и не сомневалась, что Николай похитил меня по его указке. — Да, да, жена Терлецкого у меня. Он еще не звонил. Так как действовать? — долгая пауза, до меня доносится громкий бас Новосельцева, но слов разобрать не могу. — Хорошо. Понял. Сделаю.

Коля отключает звонок и, не глядя на меня, снова кому-то звонит.

— Севастьян! — восклицает. — Какие приятные новости!

Я натягиваюсь струной, нервы превратились в оголенные провода. Терлецкий говорит что-то Коле. Я до всех сил стараюсь вслушаться, динамик у Главного работает громко, но слов понять не могу. Сжимаю в отчаянии кулаки.

— Я смогу передать тебе твою жену завтра. Адрес сообщу позднее.

Что? Меня продолжат удерживать здесь? Ужас заполняет каждую клетку моего тела.

— Сева, успокойся, получишь ты свою жену, — Николай повышает голос. — С ней все в порядке. Ее никто не обижает.

Сглатываю. Наглое гнусное вранье. Мне здесь угрожали изнасилованием. Коля, возможно, не знает, что его отморозки позволяют себе подобные вольности. Но и не заметно, чтобы он слишком переживал по этому поводу. Откровенно говоря, Коле попросту наплевать, что со мной и в каком я состоянии.

— Все, Севастьян. Свою жену получишь завтра. — Николай бросает трубку и с раздражением приказывает амбалам: — Уведите ее обратно.

Не дожидаясь, когда я сама встану на ноги, головорез грубо хватает меня над локтем и рывком поднимает на ноги. Коля видит грубость по отношению ко мне, но даже глазом не ведет. А минуту назад заверил Севастьяна, что меня никто не обижает. Отморозок толкает меня к выходу, я чуть не спотыкаюсь и не падаю. Автомат упирается мне между лопаток. Приходится шагать очень быстро, потому что амбал сзади напирает.

Он заводит меня в комнату, в которой я находилась, но не уходит, а делает шаг внутрь вместе со мной. Я испуганно оборачиваюсь. Он закрывает за нами дверь, нажимает на выключатель на стене, и загорается лампа в потолке. Оказывается, здесь было электричество.

— Ну что, красотка, поиграем?

Я в ужасе пячусь назад.

— Мой муж выполнил условия, вы обязаны отпустить меня.

— Да неужели? Где это такое написано, что мы обязаны тебя отпустить?

Я продолжаю шагать назад, а отморозок продолжает надвигаться на меня, пока я не упираюсь в стену рядом с батареей. Его лицо скрыто черной маской, но по блеску в глазах догадываюсь: он довольно скалится.

— Охуенная телка, — обводит большим пальцем контур моих губ. От его руки воняет сигаретами, и у меня появляется рвотный рефлекс, который я пытаюсь быстро сглотнуть. — Хорошо сосешь?

Он ждет ответа, а у меня в горле застрял панический крик. Я нахожусь на грани обморока. Этот мужчина выше меня на полторы головы, он раздавит меня одним пальцем. Мне не спастись.

Вдруг за дверью слышатся выстрелы. Я вздрагиваю, амбал спешно оглядывается, но наша дверь закрыта. Еще выстрелы.

— Блядь, — ругается.

Пока он на меня не смотрит, быстро достаю из кармана джинс осколок зеркала.

— Кажется, твой муженек заявился. Нам надо поторопиться.

Я не успеваю осознать эти слова и обрадоваться им. Головорез хватает меня ладонью за горло. Я замахиваюсь ударить его осколком зеркала в глаз. Но он уворачивается.

— Ах ты сука, — он со всей силы бьет меня головой об стену.

Осколок выпадает из рук, перед глазами все темнеет. Меня пронизывает такая сильная боль, что вздохнуть не могу. Эта боль все заглушает. Ругательства бандита, звуки выстрелов в коридоре, неразборчивые мужские крики. Я зажмуриваюсь. В глазах пляшут мурашки и сверкают искры.

Как же больно… Как же больно…

Новое столкновение с чем-то. А сверху на меня наваливается тяжесть. Такая большая, что почти раздавливает меня. Я верчу головой, чтобы под этим весом глотнуть воздуха. Когда это наконец удается, ощущаю между ног возню.

— Сейчас я тебя выебу как следует, — рычит на ухо. — А потом пристрелю Терлецкого, если его не убьют раньше.

У меня нет сил сопротивляться или кричать. Да и в звуке громких выстрелов, что доносятся из коридора, меня все равно никто не услышит. Я даже не сопротивляюсь. Смиренно лежу под стокилограммовой тушей отморозка, моля лишь об одном: чтобы это быстрее закончилось.

Новая боль рассекает низ живота. Я до крови прикусываю губу. Не плачу, не умоляю прекратить. Все равно это не имеет смысла. С каждым его толчком внутри меня боль усиливается. Она уже не только физическая. Она в первую очередь душевная. Я чувствую, как во мне умирает все живое. С каждым его движением во мне погибают моя душа, мое сердце. Больше ничего не будет как прежде. Все кончено. Если и выберусь отсюда, то жизнь навсегда разделится на ДО и ПОСЛЕ.

Я не сразу понимаю, что к нам открывается дверь. До меня доходит, что что-то не так, когда отморозок спешно вскакивает с меня. Он хватается за автомат, который бросил в метре от нас, но не успевает ничего сделать, потому что раздается несколько громких выстрелов.

Я вздрагиваю от каждого и смотрю, как бандит, насиловавший меня, сначала отшатывается к стене, а затем беспомощно сползает по ней вниз. Когда он уже совсем не двигается, раздается новая очередь злых остервенелых выстрелов.

Бах. Бах. Бах. Бах.

От них голова отморозка в черной маске разлетается по комнате и стенам. Ее кусочки падают и на меня. Горло сводит спазмом. А злые жестокие выстрелы в бандита все звучат и звучат.

Бах. Бах. Бах. Бах.

От его головы уже совсем ничего не осталось. Я начинаю плакать. Мне невыносимо смотреть на обезглавленное тело, в которое продолжают пускать выстрелы с особой жестокостью. Кровь залила весь пол, она дотекла до меня. Я чувствую теплую жидкость кончиками онемевших пальцев.

Бах. Бах.

Выстрелы прекращаются. Закончились патроны.

На миг воцаряется гробовая тишина, прерываемая только моим тихим плачем. Больше нет ни выстрелов, ни криков.

— Элла… — звучит отчаянный шепот.

Я медленно поворачиваю одеревеневшую шею и сквозь пелену слез вижу Севастьяна с пистолетом в руке.