Глава 2. Лея

Ветер был прохладный, тёплая майская ночь пахла началом лета — молодой листвой, пылью, асфальтом и запахом цветущей алычи. Она слегка поёжилась, осознав, что руки дрожат не от холода.

Отец уехал на корпоратив — за город, на все выходные. Дашка осталась ночевать у подружки в соседнем подъезде. И сейчас в квартире было тихо. Совсем. И непривычно. Даже немного неуютно.

Сняв обувь в прихожей, Лея прошла внутрь, не включая свет. Сквозь щели между шторами в комнате пробивался приглушённый свет фонаря с улицы, мягко вычерчивая на полу полосы. Она плюхнулась на кровать, стянула с себя джинсы и кофту, укуталась в плед и только тогда позволила себе выдохнуть.

И тут снова всплыло в памяти. Лицо таксиста. Его взгляд в зеркало заднего вида.

— Я так понимаю, ты не в первый раз в Rich Cat? — прозвучало как обвинение.Он не знал её. Но всё понял. Угадал. Проник внутрь. Ударил без разрешения.

Никита… Где он был? Почему не перезвонил? Почему не искал её? Не спросил, как она добралась?Компания после кафе поехала в клуб — и её туда не пустили. Она осталась снаружи. Одна. Без денег. Без плана. И никто, даже он, не заметил. Или заметил, но не посчитал нужным узнать, всё ли с ней в порядке.

А ей же казалось… Она верила, что Никита — это «тот самый». Первый. Тот, кто увидел в ней не просто симпатичную девочку, а "свою" девушку. С характером. С мечтой. С нежностью внутри. И вдруг — так резко, так неприятно — стало ясно: ему было всё равно.

Боль накатила неожиданно. Она не была острой — нет, это была тихая, но тягучая обида. Как будто тебя не заметили. Не признали. Не выбрали.

Лея сжалась под пледом, прижав колени к груди. От этого вечера она ждала совсем другого. Ей хотелось лёгкости, смеха, может, танцев. Хотелось почувствовать себя частью чего-то важного. Хотелось быть кому-то нужной.

Через два месяца ей должно было исполниться восемнадцать. А у неё ни разу не было настоящего парня. Ни отношений, ни искренности, ни глубокого, человеческого тепла, когда рядом — свой, близкий человек.

Слезы подступили неожиданно. Она смахнула их тыльной стороной ладони. И в этот момент из глубины памяти поднялось нечто тяжёлое и знакомое.

Она родилась в обычной семье. Мама — технолог на заводе. Папа — бухгалтер. Оба работали на одном предприятии. Когда Лее было пять, а младшей сестре Дашке — три, мама вышла из декретного отпуска. И тогда всё начало меняться. Медленно сначала. Почти незаметно. А потом — всё быстрее и быстрее.

Лея, конечно, не помнила начало. В её детской памяти остались тёплые поездки в деревню к бабушкам, запах жареных пирожков и земляники. Субботнее мороженое. Папина рука в руке. Мамино «одень шарфик».

А дальше — провал. Как будто чей-то грубый монтаж вырезал целые куски из плёнки её детства. Мама всё чаще лежала на диване, становилась раздражительной.

И вот она, Лея, идёт в школу, а папа сначала отвозит Дашку в садик. Вот они живут в крошечной однокомнатной квартире. А потом — переезд: новая, просторная трёхкомнатная, у каждой — своя комната.

Папа. Он всегда был рядом. Строгий, но добрый. Умеющий приготовить суп и заплести Дашке две косички. Он не всегда справлялся, но всегда старался.

Мама… мама словно растворилась. Просто исчезла.

И вот однажды, когда Лее было пятнадцать, всё стало явным.

Она стояла в очереди в магазине, когда к ней подошла женщина.

— Девочка, одолжи пару копеек. На еду…

Женщина была смутно знакома. Глаза затуманены, лицо землистого цвета. Лея машинально протянула мелочь. А потом, уже на выходе, увидела, как та радуется с компанией таких же, как она, и в руках — бутылка водки.

Что-то сжалось внутри. Очень сильно. Резко.

Мама, — прошептала память. Это было как удар током. Она рухнула на пол у стены. Кто-то дал воды. Кто-то легко хлопал по щекам. Кто-то привёл её домой. А она сидела под пледом на диване и не могла осознать, что произошло.

Когда папа пришёл с работы, она тихо, почти шёпотом, сказала:

— Папа, я хочу с тобой поговорить...

Он замер, обернулся, увидел её глаза. Подошёл, обнял.

— Леечка... Солнышко... Что случилось?

Она всхлипнула. Несколько минут не могла выговорить ни слова.

— Я сегодня видела... маму...

Отец застыл.

— Ты уверена?

— Да, папа. Сначала нет. Но потом… я почувствовала. Это была она.

И тут слёзы хлынули потоком. Она пыталась сдержаться, но не смогла.

— Папа… Она… Она алкашка…

Он крепко обнял её, прижал к себе, приговаривая что-то тихое и успокаивающее. На шум вышла Дашка, испуганная, с растрёпанными волосами. Он только кивнул ей и сказал:

— Пойдёмте в зал. Сядем и обо всём поговорим.

На диване в зале отец начал говорить. Медленно, спокойно, с болью и любовью в голосе.

Он рассказал, как они с мамой познакомились в школе. Учились вместе, поехали в Минск поступать. Поженились на пятом курсе, когда мама забеременела. Потом родилась Лея. Потом — Дашка. Сначала всё было хорошо. Мама была весёлой, активной, любящей.

А потом — первый новогодний корпоратив. Первый флирт с начальником. Первые «отметим окончание смены» с коллегами. Женский алкоголизм — он подлый. Он развивается быстро. Почти незаметно.

Он пытался бороться. Ложил её в клинику. Говорил, умолял. Но всякий раз, вернувшись в ту же среду — она срывалась. В конце концов он поставил ультиматум: уезжаем, меняем всё, или развод.

Она выбрала остаться. Он — забрал детей.

— Я не мог позволить вам расти в этом аду, — тихо сказал он, сжимая руку дочери. — Мне жаль, Леечка. Она не разу не спросила о вас. Ни звонка. Ни письма. Ни попытки вернуться. Она совсем другая теперь. Не та, что была.

После этого вечера в их семье многое изменилось. Вместе они решили: отныне закупки продуктов будут делать только в гипермаркетах — один раз в неделю, с папой. Хлеб — покупка за отцом. Они хотели минимизировать вероятность встречи. Чтобы Дашка не столкнулась с этим. Чтобы Лея не пострадала снова.

Но воспоминание осталось. Осталось с ней. И стало её частью.

С того самого вечера Лея приняла твёрдое решение: никогда не пить. Ни капли. Ни на празднике. Ни "чтобы не обидеть". Ни "всего глоточек". Никогда.

Она около час лежала под пледом на кровати, всё ещё в тишине, всё ещё в воспомининиях. Окна были закрыты, но сквозь стекло доносился ночной гул — далёкий, едва различимый, как шум крови в ушах.

И снова всплыло.

— «Я так понимаю, ты не в первый раз в Rich Cat?»Почему именно эта фраза? Почему именно сейчас она так жгла?

Потому что в ней было всё. Недоверие. Подозрение. Осуждение. Как будто он видел в ней не девчонку, которая наивно хотела пойти с компанией в клуб, а… кого? Какую-то поддельную взрослую. Которая знает, на что идёт. Которая не случайно осталась одна ночью без денег.

И это было страшно. Потому что Лея на самом деле не знала, кто она сейчас. Не была уверена, в чём её ценность. Почему-то всё вокруг словно кричало ей: "Тебя не выбрали. Ты неважная. Ты случайная."

Никита так и не перезвонил. Не искал. Не заботился. А прошло уже более двух часов с момента их расстования. И даже это таксист понял раньше неё самой. Он сказал одну фразу, а она вдруг увидела себя со стороны — такой, какой не хотела быть.Пустой. Заменимой. Забываемой.

Но ещё было стыдно. Она вспомнила, как на него накинулась. Колко. Резко. Грубо. Накрутила себя за секунды, как всегда. А он просто... спокойно отвёз её домой. Повёз щенка в ветеринарку. Без упрёков. Без комментариев.

— Он же привёз меня бесплатно... И за операцию щенка заплатил... — Лея прижала кулаки к груди, как будто это могло заглушить острое покалывание внутри.

Стыд подступал комом к горлу. Не потому, что она выглядела глупо. А потому, что сказала гадости хорошему человеку. Несправедливо. Резко. Только потому, что сама была напугана и растеряна.

Она ведь никогда не делила людей по роду деятельности. Для неё не было “престижных” или “низких” профессий. Так почему она вдруг, как по щелчку, увидела в нём “таксиста”, которого можно уколоть?

— Это же была защитная реакция, — поняла она. — Чтобы не дать ему увидеть, насколько мне больно…

Слёзы снова потекли по щекам. Не такие, как на дороге — от испуга и жалости к щенку. Эти были глубокие. Старые. Горькие. Та боль, которую она старалась игнорировать годами, вдруг дала о себе знать.

«А ведь я просто хотела быть кому-то нужной», — подумала она и закрыла лицо ладонями.

Быть увиденной. Быть любимой. Не как "молоденькая и симпатичная", не как «прикольная девчонка», а по-настоящему — с её мыслями, страхами, мечтами, неловкостями. Со всей этой хрупкой, странной, яркой Леей внутри.

А пока… Пока была только тишина. Плед. Одинокая ночь. И белый щенок, которого она назвала Пломбиром, — где-то в ветеринарной клинике, с чужим, но почему-то таким надёжным мужчиной, у которого горячие руки и спокойный голос.

И, странное дело, но именно это… немного грело.