Глава 38. Алексей

Выходные Алексей провёл у родителей. Вернее — с мамой. Отец лежал в больнице: в пятницу прямо с лекции в академии его забрала «скорая» с диагнозом COVID. Сильный, крепкий мужчина, никогда не жаловавшийся на здоровье, и вдруг — кислородная маска, ИВЛ, тяжёлое состояние.

Мама оказалась в одиночестве. Хрупкая, внешне слабая женщина, на деле она держалась куда крепче, чем ожидал сын. Алексей опасался за её эмоциональное состояние. Она не кричала, не впадала в истерики, но её слёзы текли непрерывно — тихо, почти беззвучно, словно сама душа плакала.

Алексей впервые заметил: их брак, казавшийся ему формальным, лишённым тепла и доверия, оказался совсем иным. Он помнил родителей людьми, которые живут под одной крышей, но каждый своей жизнью. И вдруг — такая боль, такая привязанность. В субботу мама всё время повторяла:

— Господи, если ты решишь забрать его, забери и меня... Я без него не смогу. Жизни не будет.

Алексей был потрясён. Его мать, которую он считал холодной и отстранённой, открывалась с новой стороны.

В воскресенье стало чуть легче: врач сказал, что состояние отца стабильное, ухудшений нет, и это уже хороший знак. Надо было просто время и терпение. Мама немного успокоилась и, уловив немой вопрос сына, сама начала говорить:

— Понимаешь, сынок... Иногда очень тяжело простить. Обида бывает такой глубокой, что кажется — всё, ничего уже не изменить. И ты живёшь годами, словно за стеклом. Я очень долгое время ходила в церковь, — она замолчала, подбирая слова, — но только пять лет назад поняла, что я ходила в церковь, а не к Богу.

Алексей нахмурился.

— То есть?

— Так принято, — мама улыбнулась грустно. — Ходить, ставить свечи, слушать службы. Но в душе-то пусто. Чем больше я пыталась проникнуться, тем сильнее чувствовала себя чужой. Думала, что это я неправильная, что Бог отвернулся от меня.

Она замолчала, тяжело вздохнула и продолжила:

— А потом в храме я встретила одну девушку. Очень молодую, лет на пять - семь моложе тебя. И в ней было что-то удивительное: она словно светилась изнутри. Не глазами, не улыбкой — всем своим существом. Я начала наблюдать за ней. Она не каждое воскресенье приходила, а по большим праздникам. И я ждала её. Шесть месяцев подряд ждала. И в конце концов подошла. Сказала: «Вы знаете, вы светитесь. Я вижу это».

Мама улыбнулась, вспомнив тот день.

— Она пригласила меня в кафе рядом. Мы говорили долго. Оказалось, что она перенесла рак. Представляешь? В двадцать семь лет. Врачи сказали: неоперабельно. Муж, мама, ребёнок — никто не знал. Она решила прожить всё, что ей дано, счастливо. Без жалоб и страха. Она сказала:

«Каждый раз, когда мысли о болезни становились невыносимыми, я брала Библию. Ничего не понимала. Но читала. Мысль о болезни — я открываю книгу. Снова мысль — снова читаю».

Мама вздохнула и продолжила:

— И вот однажды она прочла: «Не побеждайся злом, но побеждай зло добром». И в этот момент её словно озарило. Она стала видеть болезнь не как приговор, а как клубок плохих мыслей, который надо растворить светом. И она начала сознательно переводить всё в добро: опоздала на автобус — значит, время пройтись пешком и подарить улыбку прохожим. Машина обдала грязью — значит, повод завтра надеть красивое платье. Муж пришёл злой — значит, его надо обнять, ему не хватает тепла. Всё. Любая беда — не наказание, а возможность.

Алексей слушал, затаив дыхание.

— Через семь месяцев опухоль уменьшилась, ей предложили операцию. А она отказалась, представляешь? Сказала: «Мы все живём ровно столько, сколько нам отпущено. Но как мы живём — зависит от нас».

Мама замолчала на минуту, потом тихо добавила:

— И тогда я поняла: я столько лет трачу на обиду. Столько лет живу в холоде, в мыслях о том, чего нет. А рядом со мной человек. Муж. Самый дорогой. И я не дарю ему ни тепла, ни любви. Только обиду. Но в Библии сказано: «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нём». И я решила: всё, хватит. Надо жить иначе.

Она вытерла слёзы и посмотрела на сына прямо, твёрдо:

— Сначала было трудно. Но потом... это стало нормой. Любить, а не обвинять.

Алексей сидел молча. Слов не было. Ему казалось, что он впервые по-настоящему услышал свою мать.

В тот вечер он вернулся домой и долго не мог уснуть. Перебирал её слова, думал о себе, о Лее. О том, как часто он оправдывал себя обстоятельствами, вместо того чтобы действовать. О том, сколько времени уходит впустую.

Он вспомнил отца. Сильный, жёсткий, строгий — теперь лежит в больнице, зависимый от чужих рук и аппаратов. Когда-то казавшийся нерушимым, сейчас он был так близок к краю. И мать… её слёзы, её отчаянные молитвы. Всё это пробудило в нём острое чувство хрупкости человеческой жизни.

А если завтра не будет ни «потом», ни «успею»?

В его голове снова и снова всплывал образ Леи. Её глаза, в которых то искрится смех, то вспыхивает обида. Тонкие плечи, которые так хотелось обнять и закрыть от всего мира. Он любит. И отступать больше нельзя.

"Я не хочу больше терять время. Я хочу жить с ней. С Леей. Всю жизнь. И я попробую ещё раз поговорить с Егором Алексеевичем. Надо. Должен."

Он же видел как его девочка смотрит на него и ждёт. Каждый день ждёт от него действий. Значит надо действовать.

В понедельник утром, едва переступив порог офиса, он заметил её. Лея сидела за столом, но вид у неё был потерянный, глаза чуть припухшие, словно после слёз. Она не смотрела на него — пока не почувствовала его взгляд. И тогда лицо её засветилось радостью, такой неподдельной, что у него сжалось сердце.

— Лея, что случилось? — он подошёл к ней сразу, даже не заходя в свой кабинет.

— Ничего, всё в порядке, — слишком поспешно ответила она, отводя глаза.

— Нет, — он покачал головой. — Это не «ничего». Ты плакала.

Она замерла, будто пойманная на горячем.

— Что произошло за выходные? Это связано с твоим отцом? — спросил он прямо, внимательно следя за её лицом.

И понял: попал в точку. По её глазам, по тому, как напряглись губы.

Алексей не сказал больше ни слова. Развернулся и, даже не сняв пальто, вошёл в кабинет Егора Алексеевича.

— Егор Алексеевич, зайдите ко мне через пять минут. Нам нужно поговорить, — голос его был спокоен, но в нём чувствовалась твёрдость.

Он вернулся к себе, сел в кресло и впервые за долгое время почувствовал, что всё идёт правильно. Время осторожных обходных манёвров закончилось. Теперь будет честный, прямой разговор. Мужской.