Глава 40
Наш ужин превращается в звяканье приборов о тарелку в обоюдной тишине. Пока нам разделывают заказанную рыбу и раскладывают ее по тарелкам, мы оба находимся под толщей своих мыслей, время от времени сталкиваясь взглядами.
Обрывки воспоминаний вертятся в голове уродливым калейдоскопом. Лица, образы, голоса.
Дни, в которые я исторически не люблю возвращаться, — это первые дни «после». Те дни, в которых я теряю его навсегда…
Подтянув к себе бокал, я выпиваю его залпом.
Слегка поперхнувшись, прикладываю тыльную сторону ладони к губам.
— Ты решила повторить подвиг? — хмуро спрашивает Леон.
— Нет… — говорю чуть сдавленно. — Я просто хочу расслабиться…
Он глубокомысленно вздыхает и молча обновляет мой бокал.
Я делаю большой глоток. В горле теснится так много чувств, что расслабиться мне необходимо. Наверное, от меня этой необходимостью воняет, раз Леон решает не спорить.
Золотов откладывает в сторону приборы, пьет воду. Делает это резкими движениями, которые дополняет все та же складка у него на лбу.
Он прикончил свою порцию. Съел подчистую. Я тоже наелась. Здесь и правда не жалко оставить деньги.
— О чем ты думаешь?! — спрашиваю я запальчиво.
— Ни о чем я не думаю, — отбивает Леон.
— А я думаю.
Он дает понять, что весь внимание.
— Что, если… — проговариваю я, — ты пригласишь меня в гости?
— Если я это сделаю, меня арестует полиция нравов, — намекает он на то, что я пьяна.
— Тогда что ты сделаешь? Посадишь меня в такси?
— Нет, — отвечает Леон не задумываясь. — Меня слишком сильно бесит, когда вопрос «что, если» остается незакрытым.
Я закусываю губу, а потом говорю:
— Теперь я знаю, как тобой манипулировать…
Леон посылает мне говорящий взгляд и поднимает руку, прося счет.
К моему удивлению, когда мы встаем из-за стола, бутылку Золотов прихватывает с собой. Свободную ладонь он опускает мне на талию, жестковато направляя меня в нужную сторону, потому что проведенное за столиком время напрочь стерло мои воспоминания о планировке этого заведения.
Мы выходим на улицу, заставляя компанию входящих в ресторан девушек уступить нам дорогу.
Сразу становится жарко. От вина, от близости Золотова, которую я позволяю себе чувствовать в полную меру. В машине я делаю глоток из бутылки, не собираясь противиться и этому — легкости, которая постепенно заполняет голову.
Она нужна мне, чтобы не оглядываться назад сейчас, когда хочется просто ощущать то, о чем так давно мечтала, — не только Золотова, то есть его тело и железобетонные намерения, а еще и его чувства как отражение моих!
Упираясь вокруг меня руками в поручень лифта, Леон смотрит исподлобья.
После его слов мне не приходится сомневаться в том, что мы чувствуем одно и то же, но…
— Мне тоже не нравится это… «что, если…» — говорю я, глядя в его глаза. — В широком смысле… в… широком смысле…
В широком смысле этот вопрос тоже открыт! В широком смысле и для нас обоих!
Это то, что я хочу сказать, но вина в бутылке уже осталось на пару глотков!
Что, если ничего не выйдет?!
Может быть, мы переоценили собственные чувства. Переоценили все то, что было. Может, это мираж. Просто приукрашенные памятью воспоминания. Все это показалось.
— Семь лет… — выдавливаю я, пытаясь озвучить свои рваные мысли.
Леон выхватывает у меня бутылку и говорит:
— Дай сюда… и заткнись…
Закрыв глаза, я делаю долгий выдох. Леон прижимается губами к моему лбу, заставляя меня жмуриться…
Я ожидала, что его квартира будет скорее удачной инвестицией, чем «берлогой», и оказалась права. Престижный район, престижный многоквартирный дом, мраморный пол вестибюля…
Сбросив босоножки на пороге широкого холла, я прохожу в квартиру, где включено точечное освещение, позволяющее ориентироваться.
Входная дверь хлопает, и раздается писк электронного звонка.
Пол ледяной от кондиционеров, он холодит мои стопы. Я быстро запрыгиваю на ковер в центре комнаты, осматриваясь: разумеется, панорамные окна, большое свободное пространство совмещенной кухни-гостиной, сдержанная мебель, но у нее теплые тона…
Обернувшись, я ищу хозяина.
Он наблюдает за мной, привалившись плечом к стене. Делает глоток из бутылки.
Прошествовав к дивану, я чувствую, какими неподъемными стали мои ноги, а голова — еще тяжелее.
Наверное, у меня была слишком сложная неделя, а может, две или три, потому что, как только мягкая поверхность дивана обволакивает мою задницу, я укладываюсь на него всем телом.
Лежа на боку и тихо дыша, гляжу на окно в пол, за которым миллион огней.
Шаги по ковру бесшумные.
Золотов опускается перед диваном на корточки напротив моего лица. Кладет на колени локти. Бутылка все еще в его руке, и он делает глоток.
Последнее, что я вижу, прежде чем прикрыть глаза и уснуть, — это его лицо с нейтральным на нем выражением…