Глава 11
Утром Глеб постучался в комнату Кати, когда она расчесывалась, задержал взгляд на ее волосах и застыл на пороге… молча.
— Что? — спросила Катя.
— Что? А… не хочешь сегодня пропустить? Отдохнуть, в себя прийти.
— Нет, — испуганно сказала Катя. —Я пойду в школу. Я… боюсь… одна.
Глеб не стал иронизировать, только кивнул. В машине они почти не разговаривали. Лицо у Глеба было усталым, каким-то серым. Катя невольно чувствовала себя виноватой, понимала, что она жертва, и все равно ощущала камень на душе.
— Антон звонил, — прервал молчание Глеб. — После того, как я ему написал… обо всем. Прилетает послезавтра.
Катя кивнула. Отец ей тоже написал. Сообщение было коротким, но Кате стало немного страшно от его тона. Антон не стал обсуждать случившееся – сказал, что во всем разберется.
Катя хотела спросить Глеба о планах на этот день, о том, с кем и как он собирается праздновать день рождения, но Глеб снова отвернулся. Полина, наверное, готовит какой-то подарок. Катя достала телефон и написала Лешке, младший класс которого начинал занятия в девять тридцать:
> леш, а у мамы какие планы на д. р. глеба?
Лешка ответил:
> мне кажется, она забыла.
Катя недоверчиво покачала головой, Глеб покосился на нее и опять безучастно уставился в окно.
> ты не ошибся?
> у мамы такое бывает
Катя представила серьезное лицо младшего братишки, в таком юном возрасте ставшего философом поневоле, и принялась лихорадочно писать, рассказывая о своих планах на вечер. Лешка ответил:
> класс! давай!
— С кем текстишься? — неожиданно спросил Глеб.
— Я… с Матвеем, — соврала Катя, чтобы не раскрывать предстоящий сюрприз. — Прикинь, он меня на выставку пригласил. В папину галерею.
У Глеба лицо стало напряженным, задвигался желвак на щеке. Сухо сказал:
— Окей. Приятно время провести.
День прошел обычно. Только на большой перемене произошло кое-что, от чего Кате стало как-то неприятно и беспокойно. К Глебу подошла Саша Максимова. Что-то зашептала ему на ухо, положив руку на его плечо. Поздравляла, догадалась Катя. Она тайком наблюдала за Глебом и Сашей. Выглядели они… словно между ними что-то было. Или намечалось. Саша кокетничала: выставляла ногу, касаясь бедром бедра Глеба, играла взглядом, поправляла волосы. Лицо Глеба преобразилось. Он подобрался, как-то… хищно, и смотрел на Сашу в упор, но, как показалось Кате, с легкой издевкой во взгляде. Но, может, ей действительно только показалось, и Глебу просто нравилось рассматривать красивую девушку так близко перед собой?
Катя с раздражением отвернулась. Максимова ей не нравится, но сама она для Глеба кто? Случайная гостья, даже не родственница. Глеб… он… не такой, каким казался при первой встрече, просто он резкий и принципиальный… и несдержанный. А у Кати есть плохая привычка: она привязывается к людям, которые ей чем-то помогли, потому что знает цену помощи и поддержке.
Глеб исчез после четвертого урока, наверное, отпросился. Классная, пришедшая в кабинет английского с шариками, немного расстроилась: она хотела поздравить Никитина, узнав, что у него день рождения. Катя обещала передать шарики.
Глеб домой не пришел. Она послала ему сообщение:
> где ты?
Он не ответил.
Они с Лешкой купили еще шаров, привязали их к спинкам стульев в столовой. Катя мучилась сомнениями: готовить что-то кроме десерта или нет? Лешка рассудительно заметил, что Глеб скорее всего наестся с пацанами… или где он там празднует. Тогда Катя занялась тортом. Что-то значительное приготовить не удалось, но бисквит получился хорошим, а крем вкусным. Она отправила тортик в холодильник и распаковала свечу в форме цифры восемнадцать.
Глеб наконец-то ответил:
> еду домой
Катя и Лешка заметались. Лешка приготовил свой подарок, наушники для телефона, Катя достала коробку со спиннингом – отец написал, где купить и какую модель выбрать. Глеб зашел и застыл на пороге.
— Сюрприз! — хором сказали Катя и Лешка. И нестройно пропели, смеясь: — С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя! Счастья, ра-а-адости желаем! С днем рожденья тебя!
Глеб стоял на пороге и молчал.
— Вот мой подарок! — Лешка подпрыгнул и обнял Глеба. Тот склонился к нему, в недоумении взяв из рук брата белую коробочку.
— И мой, — пряча тревогу за улыбкой, Катя вручила Глебу спиннинг. — Рыбачь в удовольствие.
— Откуда ты…? — ошеломленно спросил Глеб. — А, ну да!
Он вдруг весело рассмеялся, и от этого смеха внутри Кати все расслабилось и запело. Вечер был… необыкновенным. Глеб задул свечу, отрезал кусок торта, откусил, блаженно закатил глаза:
— Хоум-мейд чоклэт кейк[1]! Как же я мечтал о нем!
Потом всполошился, позвонил в службу доставки и заказал три порции креветок. Они поели креветок и набросились на торт. Катя была на верху блаженства, глядя, как Глеб и Лешка уписывают ее шоколадную импровизацию.
Полина так и не появилась. На предложение позвонить маме Глеб только махнул рукой. Они поднялись на второй этаж, оставив Лешку досмотреть мультик. Глеб внезапно взял Катю за руку. От его взгляда ей сделалось жарко.
— Послушай, — сказал Глеб, вздохнул, улыбнулся, не выпуская ее руки из ладони. — Спасибо. Это был классный день рождения. Самый классный.
Катя не стала спрашивать, как Глеб провел время до вечера. Только кивнула и ушла к себе. И долго не могла уснуть. Ей казалось, что каждый ее вздох и движение слышны в соседней комнате. И что Глеб все слышит и… прислушивается.
***
Глеб свалил из школы пораньше, даже отпрашиваться с допов не стал. Знал, что иначе Ариша устроит какой-нибудь тупой движняк. «Ах, ребята! А у нас сегодня именинник! В этот день восемнадцать лет назад родился замечательный мальчик Глеб Никитин!» Тошно. Почему все так тошно? Его словно на части разрывает: тоска… глухая, отравляющая все, чему он раньше радовался. Так дальше нельзя. Если он правильно определил причину, нужно все исправить. И стиснув зубы, перетерпеть последствия. Как там Катя сказала? Если ты понимаешь, что это подлость, если идешь против совести, то тебе будет тяжелее, чем тем, кому все равно. Как у других получается предавать и жить спокойно? Взять того же Матвея. Сначала гадости о Кате говорил, теперь к ней липнет.
И вообще, Катя из тех, кого нужно защищать. Где тот черноволосый кавалер, что клеился к ней в кафе? Они общаются? По Кате не видно было, что она в нем заинтересована. Просто друг? Бойфренд подруги? Нет. Просто друзья так не смотрят. А если чужой бойфренд, то еще хуже.
Глеб бродил по торговому центру, заглянул в магазин к матери, ее там, разумеется, не было. Он отправил сообщение Гурмину. Замер у перил, ожидая ответа. Матвей написал, что подъедет. Ах да, Гурмин за рулем. Не преминет об этом напомнить.
Глеб занял столик в кафе в атриуме. Цедил кофе. Пришло сообщение от Кати:
> где ты?
Глебу почему-то не хотелось отвечать. Ему вообще пока не хотелось с Катей общаться. Дальше будет легче, он уверен. Вот сбросит груз с души, и тогда…. Все как-то неправильно, она к нему словно в душу смотрит этими своими зелеными глазищами. Так и хочется нарисовать ее, вспомнить «молодость», когда он пропадал в мастерской у отчима и зависал в галерее у картин. Антон его хвалил, послал в художественную школу. И там препод, художница, пророчила ему творческие лавры. А потом завертелось все… Потом он узнал, что Антон ему не отец.
Матвей ничего не сказал, просто плюхнулся на стул и процедил:
— Решил слиться?
Глеб не ответил, выложил перед Гурминым кольцо с камерой.
— Вот, я выхожу из игры.
Матвей помолчал, кривя рот, проговорил, глядя поверх головы Глеба:
— Слабак ты, Никитин.
— Зато не подлец.
— То есть ты сравниваешь нормальное мужское пари с подлянкой?
— Нормальное. Мужское. Пари, — теперь ухмылялся Глеб. — Я не против нормальных мужских пари, если они заключаются по нормальным правилам, а не по подлым. Будь на месте Томы другая девушка, я, может… — он замолчал.
Какой смысл объяснять это Гурмину? Объяснять то, что он видел в глазах Томы – наивность, легкую влюбленность, способную перерасти в нечто большее. Так оно обычно все и начинается, а потом из разочарованных девушек вырастают бабы-стервы. Это Глебу давным-давно объяснял Антон, когда у них состоялся первый серьезный разговор «про это». Надо же, Глеб еще помнит.
— Ты, может, гей, Никитин? — холодно спросил Гурмин. — Песня такая есть «All handsome men are gay[2]». То-то тебя наши девчонки сладким няшкой считают.
— Тебя тоже. Может, и ты гей? — спокойно парировал Глеб. — Пару себе ищешь?
— Я от пари не отказывался.
— Может, ты его и придумал, чтобы… никто ничего такого не подумал.
Глаза у Гурмина стали злые. Глеб встал и подвинул стул к столу.
— Куда спешишь? — бросил Матвей. — Ты ведь понимаешь, что отказ от пари равносилен проигрышу. Ты мне проиграл. Я загадываю желание.
— Да пошел ты! Пойди болтани кому-нибудь, я посмеюсь и скажу, тебе все приснилось.
— Я подстраховался, Никитин, кое-что записал на свое кольцо, когда мы условия обсуждали. Там, на нем ведь и микрофон есть. Дать послушать? Кинешь меня, я все пацанам расскажу в лицее. Зашквар[3] полный, понимаешь?
Глеб снова сел, преодолев чувство гадливости, спросил:
— Чего ты хочешь?
Он знал, что такое стать предметом для обсуждения в лицее. Там такие приколы любят, это разговоров до самых экзаменов. Не хотелось бы.
— Никитин, — медленно проговорил Матвей. — Сделаешь, что прошу, забуду про твой проигрыш. Будь лапонькой, помоги мне… м-м-м… как бы это поприличнее выразиться, ты ведь у нас такой чувствительный… найти общий язык с твоей сестрой, я хотел сказать, взаимопонимание, — Гурмин издевательски высунул кончик языка и обвел им губы. — А то она как-то не уверена, кажется. Это ведь ты меня тогда подставил, иначе я бы уже давно… Могу и сам, конечно, тихой сапой, но хочется… побыстрее. Ты виноват, ты и исправляй.
… Глеб не сразу осознал, о чем его просит Гурмин. А когда понял, будто вспыхнул изнутри. Словно издалека услышал скрежет стула, который резко рванул в сторону.
— Полегче, полегче, — сказал Гурмин. — Чего ты так? А то можно подумать… всякое.
— И что же? — процедил Глеб.
— Что-то ты Катю не особо защищал, когда…
— Когда ты на нее гнал?
— Ну… гнал, — нагло признал Матвей. — Защитная реакция, понимаешь? Обесцень и живи спокойно.
— А теперь, значит, решил не обесценивать?
— Решил. Не получилось. Я же говорил, у меня такой никогда не было. Надо, чтоб было. А тебе какая разница? Можно подумать, я девочку обидеть собираюсь. Нет. Все по любви. Я бы никогда не стал фигню с ней крутить, я помню, что у вас отец строгий. Кстати, у меня отличная репутация, особенно в школе. Не состоял, не привлекался, ничем извращенным не занимался.
— Тебе мало других девчонок? — с искренним недоумением спросил Глеб. — Почему она? Из-за того, что Катя – моя сестра, да? Чего ты копаешь под меня постоянно? Тебе жить скучно? Харэ! Я не жертва, понял?
Матвей помолчал, ответил неохотно, но, на взгляд Глеба, тоже искренне:
— Ты переоцениваешь мое к тебе внимание. Она меня еще там, в кафе, зацепила. Мы ведь на нее чуть не поспорили. Я потом жалел: почему не на нее, почему на Тамару? А ведь ты тогда тоже…да? — Гурмин прищурился. — Обломался, когда выяснилось, что она твоя сестра?
— Не сестра! — вырвалось у Глеба.
Он даже выдохнул, словно его кто-то ударил в солнечное сплетение: столько времени хранил в тайне то, что Антон ему не отец, а тут вдруг сам себя подставил. Но иначе… иначе у него не получалось.
— Она мне не сестра. У нас разные отцы, разные матери. Мой настоящий отец… это не Антон. Он меня воспитал… он мой отчим. Мы с Катей вообще друг другу никто.
У Гурмина из глаз ушла глумливая веселость. Он откинулся назад, скрестив руки на груди:
— Так это меняет все дело.
— Ничего это не меняет. И если ты к Кате… если ты хоть шаг… я начну войну по-настоящему. Да не хочет тебя Катя! Она согласилась пойти с тобой в галерею из вежливости. Не лезь к ней, — Глеб опомнился и быстро добавил: — Антон просил за ней присматривать. А значит, и от таких, как ты, защищать.
— Не придумывай отмазки, Никитин, — проговорил Матвей. — С тобой все ясно.
— А раз ясно, — зло сказал Глеб, — то засунь свой спор… знаешь куда?
— Это ты свои отмазки засунь. И подумай. Даю тебе время до пятницы. Или делаешь, что я прошу, или перед всем классом совершаешь каминг-аут: заявляешь, что ты гей и лох. И то же самое на своей страничке. Насчет прикида еще подумаю. Пожалуй, кожаная кепи, чулки и …
— Да пошел ты!
Глеб понесся между магазинов. Повернув к проходу в другой корпус, увидел мать. Полина стояла рядом с Кириллом. Дядя был какой-то взъерошенный, помятый и, кажется, нетрезвый. Полина держала брата за рукав и что-то ему говорила, быстро, умоляюще глядя в лицо. Глеб еще больше распсиховался. Кругом одни идиоты! Сволочи, больные ублюдки и слабаки! Отличная у него выдалась днюха в этом году! Совершеннолетие, мля!
Он пошел пешком, почти побежал, не заметил, как отмахал полпути до дома. Пока шел, успокоился. На душе стало… почти хорошо. Он постоял на остановке, пропуская автобусы, чувствуя, как отпускает ставшее уже хроническим чувство гадливости к самому себе. Он смог. Можно прийти домой и спокойно смотреть в лицо Лешке… и Кате. И какая разница, как он проведет этот день рождения? Это всего лишь день. Его важность не в дате, а в том, что он принес, – спокойствие.
Было что-то еще. Глеб мучительно размышлял, пока не понял: Антон. В душе больше нет обиды на отчима. Словно кто-то снял заклятие ненависти. Может, Глеб действительно вырос? Жаль только всего того времени, которое ушло на истязание себя бесполезными по сути переживаниями. А Антон ждал. Верил, что рано или поздно это пройдет. Это прошло, когда появилась Катя. Когда она со своей искренностью и прямолинейностью поколебала некоторые представления Глеба об отношениях между людьми. С Антоном нужно как-то… начать заново, что ли? Отчим все поймет и пойдет навстречу, в этом Глеб не сомневался. Ему стало совсем спокойно.
А потом он стоял на пороге, пялился на украшенную шариками гостиную, принимал подарки и…
… легкий поцелуй в щеку…
… почти неощутимый…
… так, почти ничего: касание губ, запах волос…
… на Кате красивое платье – мама подобрала?
… у нее немного помады на губах…
… помада испачкала ему щеку – Катя вытирала ее салфеткой, сконфуженно смеясь…
… Глеб стоял и таращился на нее, как идиот…
… торт… вкусный…
… она сама сделала… для него…
… у нее прохладные руки, а щеки горят…
… этот день рождения он запомнит навсегда…