Глава 15

Глеб мог только догадываться о том, как листок со стихом попал Арише на стол. Должно быть, он случайно достал его вместе с тетрадью для сочинений и не глядя кинул в стопку проектов. Самым скверным было не то, что классная прочитала его творение перед всем классом, а то, что Глеб себя выдал перед Сашей – дернулся от изумления, резко поднял голову от художеств на клочке бумаги (он опять пытался нарисовать Катю, на этот раз в профиль, ради этого даже пересел на другой ряд, за последнюю парту). Максимова в последнее время с Глебом не разговаривала, не простив кидалово со свиданием, но тем не менее постепенно подсаживалась все ближе к нему. Саша сразу отреагировала, зыркнула, прищурилась, и по ее глазам он понял: она догадалась, кто автор стиха. Может, и кому Глеб его посвятил, докумекала. Он боялся, что глазастенькая Сашенька заодно разглядела его рисунок только потому, что все вместе выдавало его с головой, а у Максимовой хватило бы наглости начать пускать слухи из мести или обидеть Катю. Нужно завязывать с художествами в школе, но как же это угнетает, словно обрывается невидимая ниточка, протянувшаяся от него к Кате.

Конечно, признавать себя автором «Над темной водой…» Глеб не собирался. Ариша на него вряд ли подумала, в ее глазах он был пофигистом и халтурщиком. Глеб спорить с это характеристикой не собирался, наоборот, считал, что классная совершенно права. В кои-то веки Ариша разобралась. Еще б другими глазами на Гурмина посмотрела, цены бы ей не было. Матвея Арина Демидовна считала яркой, творческой личностью, умницей и, разумеется, красавчиком. Этому Глеб тоже не удивлялся – Гурмин умел пустить пыль в глаза, многие преподы женского пола таяли, когда он умело расточал им комплименты и улыбался. Даже суровая биологичка Кристина Алиевна смягчалась. Ариша, видимо, сама того не осознавая, во время общения с Гурминым вся подбиралась, слегка розовела и начинала наматывать локон на палец. Смешно.

Пусть Гурмин делает все, что хочет. Пусть они с Максимовой тусят вместе и по раздельности и распространяют какие угодно слухи, думал Глеб, сидя рядом с Катей в машине отчима, делая вид, что дремлет, но наблюдая за девушкой сквозь полусомкнутые веки. Лишь бы Матвей отстал от Кати. Глеб… попытается. Он готов признаться… почти. Он сам не понимает, почему в присутствии Кати ведет себя, как полный придурок: то грубит, то болтает, словно его сывороткой правды накачали, то ликует, доверху заполняется счастьем, то становится угрюмым и замыкается на долгие часы, возвращается в комнату и лежит на кровати, глядя в потолок. Он с несколькими девушкам заходил… далеко, а сейчас у него от одного случайного прикосновения пальцами крышу сносит.

… Гурмин остановил Глеба в коридоре по пути в столовую. Бросил:

— Пара мин. Где сядем?

Глеб предложил:

— В столовке.

Они сели за столик в углу. Матвей вытащил из кармана свой смартфон, показал жестами: дай наушники. Глеба царапало по сердцу, пока Гурмин настраивал звук. Вставляя наушники в уши, он уже понимал, что сейчас увидит. Но когда в голове отрезонировали звуки, в лице у Глеба полыхнула кровь. Он несколько секунд смотрел на экран. Там была Тома, именно в том виде, на который они с Матвеем тогда спорили. Гурмин не ограничился фото, он снял себя с Тамарой в постели на видео, в тот самый момент, когда девушка себя почти не контролировала. Глеб вырвал из ушей наушники, сгреб Гурмина за ворот через столик, прошипел:

— Нафига? Вот нафига? Ты… Мне все равно, что у вас было, но показывать зачем? Удали, слышишь?!

— Что ты так разволновался, Никитин? — с фальшивым удивлением, громко спросил Матвей, с видом оскорбленной невинности отрывая пальцы Глеба от воротника рубашки. — Тебя почему это так задело? А, понял! Ты ревнуешь! Это теперь моя девушка, поэтому ты ревнуешь.

— Сволочь! Урод! — прорычал Глеб, беспомощно осознавая, что его опять жестоко подставляют: совсем рядом, за соседним столиком в компании подруг сидела Катя. Глеб почувствовал ее взгляд, покосился, похолодел, но остановиться уже не мог. — Я не ревную! Это подло, понял?!

— Ответишь за базар! — обиженно воскликнул Матвей. — Проспорил – признай! Вот же доказательство.

Глеб схватил со стола смартфон Гурмина, с силой запустил его в стену. Не стал смотреть, что там сделалось с мобильником после удара, ушел из столовой. И из школы.

Дома оказалось, что отчим неожиданно приехал из командировки, которая планировалась на неделю. Антон не стал спрашивать, почему пасынок вернулся домой один, да еще на полдня раньше. У отчима был гость. В гостиной сидел какой-то полноватый молодой мужчина. У гостя был высокомерный, немного скучающий, официальный вид. Он что-то записывал на коленях на листе линованной бумаги, уложенном поверх черной папки.

— И больше ничего сообщить не хотите? — спросил гость.

— Я рассказал вам все, что знаю, — устало ответил Антон.

— Распишитесь вот тут и вот здесь, — монотонно пробубнил мужчина с папкой. — В пятнадцать ноль-ноль в среду, кабинет шестьдесят.

Когда он ушел, Антон повернулся к Глебу и сказал:

— Меня вызывают в следственный отдел. Как свидетеля. Ничего страшного. Недоразумение.

Глеб машинально кивнул.

… Дома была только мать. Она сидела перед выключенным телевизором. Сказала ему, когда он вошел:

— Кирюша пробудет в клинике полгода. Так захотел дедушка.

Глеб дернул плечом:

— Вот и хорошо. Подлечится.

— Подлечится, — эхом повторила Полина.

По дороге домой Глеб погуглил стоимость мобильных, как у Матвея, - приуныл: дорого.

— Мам, — сказал он, — тут, короче, я у одноклассника телефон разбил. Нужно купить такой же.

— Сними с карты, — откликнулась Полина, беря в руки пульт.

— Он дорогой.

— Попроси у папы.

— Ладно.

Антон вернулся домой под вечер, сам привез Катю домой. Глеб измучился, дожидаясь их обоих. Он стал ненавидеть среды. Катя каждую неделю ездила на занятия по базовой математике, на другой конец города, и занималась там два часа. Если бы не доп по литературе, который Глеб, придумывая отмазки, кстати, прогуливал уже во второй раз, он сам бы записался на математику, хотя бы ради того, чтобы ходить на нее с Катей.

Антон выслушал Глеба равнодушно, спросил только:

— А из-за чего поссорились?

— Из-за девушки, — коротко ответил Глеб. Придет день, когда нужно будет отчиму все рассказать, но не сейчас: Антон рассеян, по лицу видно: все его мысли сейчас в другом месте.

— И это нормально – ввязываться в разборки в школе?

— Гурмин – подлец.

— Надо же. Ладно, ты взрослый, за свои ошибки теперь ответственность несешь сам. В этот раз я оплачу ущерб, но в следующий раз изволь отработать. Найду для тебя занятие в мастерской.

— Я и сейчас могу, — обрадовался Глеб.

— Сейчас не могу я, — объяснил Антон.

— Так что там было, в следственном? — Глеб задал вопрос, который уже несколько дней не давал ему покоя.

— Закрой дверь, — велел отчим. Потом сумрачно сообщил: — Я и так собирался тебе сказать. Подробности сообщить не могу, просто знай: если со мной что-нибудь случится, семья на тебе.

— Что может случится? — похолодел Глеб.

— Надеюсь, ничего. Мы с твоим дедом чуть не оказались втянуты в одно плохое дело. Отказались. Думали, все позади. Но те люди продолжают давление. Это… влиятельные люди. У них есть связи в полиции.

— Картины? Это из-за картин?

— Да, сын, — кивнул Антон. — Но я тебе ничего не говорил. От деда я внимание отвел на себя, за него не боюсь, Полину и Лешку, если что, сразу к нему. А Катя… позаботься о ней. Я знаю, что ты…

Глеб замер.

— … очень хорошо к ней относишься. Как к сестре. Ты изменился, повзрослел. Я на тебя рассчитываю.

Антон говорил просто, серьезно глядя на пасынка, и Глеб понимал, что детство кончилось… и привычная жизнь, комфортная, к которой он привык и считал чем-то обязательным, может закончиться завтра… или даже сегодня. Но Антон расслабленно улыбнулся и сказал:

— Будем надеяться на лучшее. Мы с Николаем Сергеевичем тоже не лаптем деланы, все меры приняли. Есть толковый адвокат, компромат кое-какой, отобьемся. Ты единственный знаешь, кроме меня и деда. Как-нибудь еще раз с тобой поговорим, более подробно, я дам инструкции. Мало ли…

Глеб весь вечер пытался поговорить с Катей. Она отнекивалась, постоянно подзывала к себе Лешку, словно боялась остаться с Глебом наедине. Он улучил момент, когда все поужинали, Лешка принес из комнаты тетрадь с заданиями и что-то спрашивал у Антона, а Катя ставила в посудомоечную машину грязные тарелки.

— Слышала, как мы с Гурминым цапнулись? — неуклюже спросил Глеб, помогая убирать со стола.

Катя кивнула.

— Он все время до меня докапывается. Вот и сегодня… придумал ерунду какую-то, — трещал Глеб, — будто я приревновал. То он, то Максимова. Что им надо, не пойму? Одиннадцатый класс, экзамены скоро, а все как с ума посходили.

Катя молчала. Глеб взял из ее рук тарелку и сказал:

— Я ни с кем не встречаюсь. У меня нет девушки. Мы с Матвеем ничего не делим, это он придумал…

— Ну… хорошо, — сказала Катя равнодушно. — Салатницу еще.

— Катя, — скрипнув зубами, произнес Глеб, встав на ее пути. — Матвей сделал подлянку одной девушке. Я ее немного знаю. Он ее развел на…

Он хотел договорить, рассказать все, даже то, что он тоже участвовал в том глупом пари, но на кухню припрыгал Лешка, достал дыню из холодильника, и Катя, оживившись, принялась отбирать у него острый нож, которым брат пользовался с опасным азартом.

Гурмин, как и ожидал Глеб, от наездов классной почти отбрехался и представил все как глупую шутку. Но Ариша была въедливой, и Глеба в любом случае ждали разборки.

Глеб дождался перемены, подошел к Матвею и спросил:

— Сколько?

Гурмин изобразил идиота, захлопал глазами:

— О чем ты, ревнуля?

— О смартике, который я разбил. Сколько я тебе за него должен?

— А-а-а… Так он старенький был.

— Неправда, — напрягся Глеб.

— Да? — Матвей изобразил удивление. — Тогда вот что, дерзкий ты мой, денег мне не надо, ты мое условие знаешь.

— Гурмин, — Глеб даже головой покачал. — Ну на фига, а? Успокойся уже. Чего ты доказать хочешь?

— Ты имбецил, Никитин? — Матвей пожал плечами. — Я тебе по-русски объясняю: если я чего-то хочу, то привык получать желаемое. Просто не люблю, когда это мне подносят на блюдечке, люблю… азарт. Тома… это было скучно. Это…

— Ты несешь какое-то дерьмо! — чувствуя, что внутри опять спиралью неумолимо раскручивается неконтролируемый гнев, сказал Глеб. — Просто хочешь быть первым! Будь, черт! Будь! Я вроде доказал, что мне пофиг! Нет, ты хочешь меня совсем размазать? Если бы тебе Катя нравилась, ты нормально, как правильный пацан…

— Ты все-таки имбецил, — сквозь зубы процедил Гурмин. — Все, что может сделать правильный пацан, я уже сделал. Не помогло. Осталось только на Элю надавить по старой дружбе, только не уверен, что она согласится. Я бы давно был с Катей, если бы не ты. Ты думаешь, я из-за первенства в классе? Нет, придурок. Я из-за тебя. Уйди с дороги. Пока ты рядом, я ничего сделать не могу. Ага, понял теперь? Я знаю, что вы не встречаетесь. Что ты, как акула, кругами ходишь, облизываешься только. Из-за отчима, да? Ну я просек тему. Тогда какого? Если тебе не судьба, отступи. Ни себе ни людям. Зачем внушать девчонке надежду, если тебе все равно ничего не светит?

Из всего услышанного Глеб уловил одно – Катя не совсем равнодушна к нему, раз Гурмин считает его серьезной помехой.

— Не оступлюсь, — сказал он. — Телефон я куплю. Сам не возьмешь – домой к тебе отвезу. С классной поговорю. Ты не понял ничего. У нас с Катей все будет, все. А когда – решать нам.

— Тогда пусть победит сильнейший, — скривился Гурмин.

***

И на что она рассчитывала? На то, что Глеб такой, как Петя? Скромный, немного застенчивый интеллектуал из тех мальчишек, что не спешат вступать во взрослые отношения? Понятно, что у Глеба была куча девушек и он с ними далеко не в шахматы играл.

От этого понимания было больно. Катя такой реакции от себя не ожидала. Это ревность? Или все-таки разочарование? После того, как ей показалось… нет, ей только показалось, что это Глеб написал те стихи и что они посвящены… Господи, какая глупость! Пусть Гурмин и Никитин и дальше делят сферы влияния, есть девчонки, которые с радостью согласились бы стать в их соревновании главным призом. Одна уже стала. Какая-то Тома. Кате очень хотелось, переступив через гордость, узнать у Матвея, кем была та девушка и что она для Глеба значила. Конечно же, спрашивать ничего она не стала. И даже пожалела, когда Эля после уроков пригласила их к себе и, возбужденно сверкая глазами, принялась рассказывать:

— Прикиньте, девчонки! Мне ТАКОЕ слили! Гурмин с Никитиным клеили одну девушку, студентку, Гурмин победил.

— Как победил? — наивно поинтересовалась Оксана.

— Ты дура? — хохотнула Эля. — Как? Так! Через койку. Никитин теперь успокоиться не может, все Гурмина троллит. Все слышали в столовке? Говорят, у Гурмина ТАКОЕ в телефоне было! А ты, Катя, конечно не в курсе? — Эля с прищуром посмотрела на подругу.

— Нет, — сухо ответила Катя. — Мне это не интересно.

— Как это может быть неинтересно? — изумилась Эля.

— Мне тоже все равно, — равнодушно сказала Оксана. — Я тоже много чего знаю. И не сплетни, я сама видела. Но это глупости и вообще внимания нашего не стоит. Девочки, давайте заниматься. У нас КДР завтра, я что-то нервничаю.

— КДР? Шутишь?! Колись немедленно! — взвыла Эля. — Это про Никитина?

Катя замерла.

— Нет, — Оксана покачала головой, — про Гурмина. Но я не скажу. Ты, Элечка, не выдержишь и кому-нибудь расскажешь.

— Не расскажу, — надулась Эля, — я же Катину страшную тайну не разболтала.

Миулина с вызовом посмотрела на похолодевшую Катю.

— Какую? — тут заинтересовалась даже Оксана.

— Что Катя и Глеб не брат и сестра. Верно?

Катя кивнула. Это не самая ее страшная тайна.

— Полина твоей маме рассказала, — предположила она.

— Ага! — Эля сияла.

— В смысле не брат и сестра? — удивилась Оксана. — А кто? Родственники?

— У нас разные отцы и разные мамы. Мой папа сейчас женат на маме Глеба.

Раз Полина сама не стала скрывать правду – почему Катя должна? Хотя лучше бы их считали родственниками. Вон как у Эли горят глазки.

— Все равно, — подумав, сказала Оксана. — Это те же родня, типа двоюродные, что ли. Теперь понятно, почему тебе ничего про Никитина не интересно. Мне тоже плевать, чем там братья троюродные занимаются. Бе-е-е, если честно. Только недавно мы мелкими были, дрались и мультики смотрели, а теперь у них в голове только девчонки и на языке тупые разговоры, кто из девок круче и как их закадрить.

Эля весь вечер приставала к Оксане с просьбой рассказать, что такого видела подруга в школе и как это касается Гурмина. Оксана не уступила, лишь мельком упомянула, что Матвей в ее глазах совсем упал и что его поведение может выйти боком не только ему, а еще одному очень хорошему человеку, да так, что у того могут случиться большие неприятности. Катю это не интересовало. Ее беспокоило, что теперь подруги знают – Глеб ей не брат. Нужно быть осторожнее, чтобы не выдать себя, пока эти неуместные чувства не поутихнут. И у отца что-то происходит… нечто нехорошее, тревожное. Катя спрашивает, а он говорит, что все нормально. Глеб что-то об этом знает, но она старается пореже бывать с ним рядом. На расстоянии ей становится легче, а когда он близко, разум перестает слушаться.

… Она ездила на допы на автобусе. Иногда сразу после школы, и тогда приходилось перекусывать в кафе. В школьной столовой было бы дешевле и вкуснее, но Глеб почему-то повадился обедать там перед своими дополнительными по литературе, хотя еду в столовке всегда ругал.

Вот и сегодня Катя купила стаканчик кофе с молоком, кусок осетинского пирога и пристроилась в углу кафе. Глеб появился словно из ниоткуда, молча сел напротив со стаканом чая и круасаном. Катя от неожиданности брякнула:

— Привет.

Глеб кивнул и откусил от круасана. Прожевал и спросил, как будто так все и задумывалось:

— На курсы?

— Да.

— Подвезу. Я на машине сегодня.

— Не нужно, — вырвалось у Кати, нервно, почти умоляющее.

И Глеб понял: отложил еду, вздохнул, потер лицо руками, устало спросил:

— Ты думаешь?

Они сидели напротив друг друга, и оба понимали, что речь идет не о заурядной услуге. Это было неловко… и волнительно. И что-то в глазах Глеба чуть не заставило Катю забыть о всех ее сомнениях.

— Да, думаю, — она нашла в себе силы сказать это твердо.

— Почему?

— Потому что… так проще. Ты сам знаешь.

— Знаю, — эхом откликнулся Глеб.

Катя встала, сняла сумку со спинки стула и пробормотала:

— Я пойду. Автобус скоро… они тут хорошо ходят.

Глеб кивнул и отвернулся.

Катя дошла до остановки, сама не помнила, как. Автобус показался из-за поворота. Она шагнула к обочине. Машина Глеба, скрипнув тормозами, остановилась у бордюра. Катя растерянно смотрела, как выходит из нее Глеб, подходит к ней, берет ее за руку и помогает сесть в салон. Автобус протестующе загудел, подъезжая, и Глеб сорвался с места. Катя смотрела перед собой. Они остановились у светофора, и только тогда Глеб заговорил. Сказал он всего одно слово, будто вердикт вынес:

— Нужно.