Глава 17

Вопреки страхам Кати, все было довольно прилично. После окончания уроков одиннадцатые классы получили в кладовке нового здания пансиона тряпки, ведра и швабры и отправились наводить чистоту после ремонта. Катя зашла в техническую комнату одновременно с Сашей. Максимова брезгливо запихнула тряпки и перчатки в ведро и сердито проговорила:

— Почему мы? Я понимаю, что на нашем труде сейчас экономятся деньги, которые пойдут кому-нибудь в карман. Но почему одиннадцатый класс? Мы выпускники. Нас вообще должны от всех повинностей освободить.

Вроде как обращалась Максимова к Кате. Катя пожала плечами. Директор пришла в класс на уроке литературы, долго и с пафосом рассказывала о том, как важно будущим студентам сделать свой вклад в будущее школы.

— Мама ей устроит на родительском собрании, — угрожающе пообещала Максимова. — Это с какой радости вообще? Не на тех нарвалась. Мы деньги платим за то, что нас к грязному труду приучали? Прошлый одиннадцатый «А» не смел слова сказать, мы не такие. Правда, Катя?

Катя опять пожала плечами. Саша удовлетворилась таким ответом (или сделала вид) и пошла на второй этаж. Судя по наблюдением Эли, Кати и Оксаны, Максимова так и не осчастливила школу своим «вкладом», больше болтала и сидела в телефоне.

— Чего она к тебе липнет? — с подозрением спросила Эля, протирая от пыли тумбочку в коридоре. — В подружки решила набиться?

— Не знаю, — Катя нахмурилась.

— Ничего сложного, — авторитетно заявила Оксана. — Ищет через Катю подход к Глебу. Вы ведь с Никитиным больше не враждуете, да, Кать?

Кате пришлось кивнуть. А поскольку подруги продолжали смотреть вопросительно, еще и добавить:

— Мы заключили перемирие. Родители нервничают и… вообще. Сейчас время такое, нужно выживать любым способом.

Вот она и научилась врать не краснея. А что дальше?

— Абсолютно с тобой согласна! — с жаром подхватила Эля. — Кать, а Петя сейчас очень занят, да? На сообщения не отвечает, даже не читает.

— Занят, — подтвердила Катя. — Он, знаешь, такой… железный. С силой воли. Наверное, заметил, что мобильник отвлекает, и скрыл мессенджеры.

Еще одна ложь.

— И все-таки мне жаль, — Оксана неожиданно резко сменила тему, — что мы выпускаемся. Я три года маму уговаривала позволить мне в пансионе пожить, почти уговорила, а она передумала. Дорого и все такое.

— Останься на второй год, — хмыкнула Эля.

— Уже не получится, — на полном серьезе отозвалась Оксана.

Если бы Катя не успела изучить подругу, подумала бы, что Оксана совсем не понимает шуток. Но это было не так. Просто у Бобринюк была привычка слегка провоцировать окружающих на откровения, напуская на себя серьезный, непробиваемый вид. Смешно вспомнить, как робела перед ней Катя в первые дни в лицее: ей казалось, Оксана старше всех их, знает всё и в глубине души посмеивается над одноклассниками. Оставшись в коридоре один на один с Бобринюк, когда Эля пошла за водой, Катя даже поделилась с подругой этими воспоминаниями, и обе от души посмеялись.

— Меня с первого класса считают ботанкой, — объяснила Оксана. — Ну да, я такая и есть. В детстве моим любимым персонажем была… догадайся, кто был? Правильно, Гермиона. Меня дразнили, было дело. Я обижалась. Я ведь такая веселая, искренняя, умная и дружить хочу! Почему меня на днюхи не зовут? Мама меня утешала, когда я плакала, и говорила, что все у меня еще будет, что не у всех друзья появляются с детства. Рано или поздно найдутся те, кто меня поймет. Я поверила. И со временем поняла: да это же лучший имидж на свете! Не нужно фигней разной страдать, типа популярности. Умные люди тянутся. Одноклассники вот подросли и тоже ценить начали, по-своему, — Оксана хитро улыбнулась. — И всех сразу видно, потому что люди при такой, как я, не затрудняются понты изображать, разве что интеллект… иногда, но в этом меня не проведешь. Я действительно умная, много читаю, имидж ведь надо поддерживать.

Обе девушки рассмеялись.

— У тебя, наверное, мама классная, — предположила Катя. — Ты так о ней говоришь!

— Самая лучшая на свете, — кивнула Оксана.

… После уборки все собрались в одной из самых больших комнат пансиона, на третьем этаже под мансардой. Мебели в комнате еще не было. Прибежала классная, сказала, что пойдет заниматься бумажной работой и чтобы никто не мусорил, не курил и не ругался. Матвей Гурмин с криком:

— Арина Демидовна, а можно узнать оценки по промежуточным? — бросился вслед за классной.

— Да… Гурмин, — Ариша остановилась и рассеянно поправила косу. — Хорошо, пойдем. А на уроках нельзя было посмотреть?

— Я забывчивый, — нашелся Матвей.

Когда Гурмин и Ариша вышли вместе, группа ребят из Катиного класса и параллельного почему-то скабрезно захохотала.

— Чё делать будем? — развязно спросил один из них, устраиваясь на полу и почему-то глядя на Катю. — Зажжем или так… по-детсадовски? Бухло есть у кого-нибудь?

— Организуем, — заявил Костик Утехин. — Давай, народ, бабло скидываем. Я схожу.

— А как тебя назад пустят? — поинтересовалась Эля.

— Миулина, наивное дитя поколения «Зед», тут уже давным-давно никто через вахту не ходит. Есть забор, есть магазин у трассы. Имею бабло – готов смотаться. Кому темное, кому светлое?

Глеб тоже сдал деньги на пиво и чипсы, Катя отказалась. Она устроилась на полу, подальше от Глеба, не зная, что делать. Парень, что пялился на нее в начале вечера, подсел ближе. Катя вообще не узнавала этого мальчика, хотя успела выучить все одиннадцатые классы по именам.

— Привет, я Денис, — сам представился он. — Недавно к вам перевелся. А ты Катя?

— Привет. Да.

Было непонятно, как продолжать беседу. Парень таращился до неприличия пристально, как-то странно улыбаясь. Катя отвела взгляд и увидела, что на них с Денисом смотрит Глеб. У нее все сжалось внутри от тревоги: такого Глеба она уже давно не видела. Сразу вспомнились его приступы мрачности и ярости. Взгляд Глеба был… полон ненависти, даже на Матвея он так прежде не смотрел. Через минуту он оказался рядом с Катей, бросил Денису:

— Отполз.

Тот не пошевелился, только изобразил изумление:

— А не хочу. Я тут место забил, какие претензии?

Катя по лицу Глеба поняла, что сейчас начнется серьезная ссора, и быстро проговорила:

— Денис, извини, нам с Глебом нужно поговорить. Глеб, давай отойдем.

К счастью, почти никто не обращал на них внимания. Вернулся Костя, и вся компания одиннадцатиклассников начала с шумом рассаживаться с бутылками пива в круг. Кто-то включил музыку на телефоне. Денис тоже отвлекся. Катя поспешила оттянуть Глеба в сторону.

Глеб неохотно подчинился, дал увести себя в другой угол комнаты, а там, тряхнув головой и оценивающе поглядев на галдящих ребят, вдруг схватил Катю за руку и потащил в коридор. Они вбежали вверх, в мансарду, где между несколькими запертыми дверьми было широкое окно. За ним было звездное небо. Глеб легко подхватил Катю за талию и посадил на подоконник. Она на мгновение задержала дыхание, почувствовав его губы на своих губах. Это было легко, нежно, но через мгновение Глеб, словно потеряв голову, обхватил ее за плечи, прижал к себе, впился ртом в губы, сладко до боли… чтобы отпрянуть и сглотнуть, дико поблескивая глазами. Катя увидела отражение звезд в его темных зрачках. «И снова звезды», — подумала она.

— Почему ты у меня такая красивая? — прошептал он. — Мне теперь с ума сходить от ревности, да?

— Не надо, — прошептала Катя. — Ревность – это плохо, это неуверенность. Ты должен быть уверен. Потому что… только ты.

По лицу Глеба разлилось выражение блаженства:

— Только ты, — повторил он, опуская голову, чтобы коснуться лбом ее лба и застыть так, прикрыв глаза. — Я не мог больше… не мог не сказать… не мог вынести… Я все время думаю только о тебе, даже во сне. Ты должна знать: я только за тебя держусь в этом мире, мне ничто другое больше не интересно.

— Но как? — тихо спросила Катя. — Почему? Ведь столько всего есть: мечты… семья…

Глеб оторвался, покачал головой и поцеловал Катю в пробор:

— Ты ведь слышала? Вода так темна…

Он запнулся, переводя сбившееся дыхание, и Катя продолжила:

— … так страшна глубина. Да, я знаю… я поняла. Эти стихи… они прекрасны… и они очень грустные. Но я жду. Я всегда буду ждать.

— Ну почему ты такая… хорошая? — с какой-то тягостной тоской проговорил Глеб, кладя руку ей на затылок. — Жизнь… она дерьмовая. Люди – придурки. Смогу ли я быть рядом всегда?

— Ты преувеличиваешь, — заспорила Катя, тряхнув головой и мягко высвобождаясь из судорожного захвата Глеба. Он держал ее так, словно уже боялся потерять. — Вокруг много хороших людей, готовых помочь… Они…

— Денис, — резко произнес Глеб, поджав губы. — Раньше совсем другой был. Знаешь, на что они с Гурминым поспорили? Не скажу, еще полезешь справедливости добиваться. Я Деньку знаю по Дворцу Творчества. Мы ведь дружили, ходили вместе на английский.

— И на лепку из глины? — пошутила Катя.

Глеб улыбнулся, выдохнув.

— Помнишь? Ту встречу в кафе помнишь? Я ведь влюбился в тебя тогда. С первого взгляда.

— Тогда? — сердце у Кати замерло. — И я… думаю, тоже тогда.

… Она не успела среагировать, А Глеб отстраниться – Костик взбежал по лестнице почти бесшумно.

— А вы тут чё? Мы там…

Замер, сведя брови к переносице и оценивая ситуацию. Оценил – глаза у него полезли на лоб.

— Не понял. Вы ведь…

— Кать, пойдем, — Глеб вздохнул и снова взял Катю за руку. — Иначе будет только хуже.

Костик посторонился, пропуская их вперед. Они спустились, и на них сразу обратились глаза всех присутствующих. Разговоры и смех смолкли. Словно их ждали. Кате стало холодно, показалось, что перед ней что-то бессмысленное, многоглазое… равнодушное и жестокое .

— Короче, народ, — медленно произнес Глеб, — чтоб не было никаких… бредовых идей и хайпа, мы с Катей не брат и сестра. И мы встречаемся.

— Это как? — с недоумением спросила Карина Черных.

— Ну что сложного? — пожала плечами Оксана. — Разные родители, вот и все.

Подруга глядела на Катю спокойно и доброжелательно, наверное, уже давно все поняла. У Кати немного отлегло от сердца. Но когда она перевела взгляд на Элю, на душе опять стало тяжело: Миулина смотрела на них с Глебом исподлобья, с обидой и непониманием. Матвей сидел, уставившись в мобильный, только дергалась скула.

— Ну че вы все на них вылупились? — неожиданно громко спросила Саша Максимова. — Ну… бывает, блин, нам не по десять лет-то уже. Катя, Глеб, садитесь. И запомните все, при учителях – молчок. Ромку с Юлей помните? Из прошлогоднего выпуска. Их конкретно тогда загнобили.

— Ага, — подтвердила Карина, — «Вместе не сидите», «романтика от подготовки не отвлекает?» и прочая мура.

Все остальные тоже загалдели, вспоминая прославившуюся на всю школу парочку. Глеб смотрел на Максимову, нахмурившись. Катя тоже не понимала, что случилось с вечно язвительной и грубой Сашей. Остаток вечера одноклассники пили пиво, болтали и смотрели видео в популярном приложении, где было много глупого и для Кати непонятного.

— Переживаешь? — спросил Глеб в машине.

— Эля… — призналась Катя со вздохом. — Обиделась. Ушла не попрощавшись. Она теперь считает меня неискренней… обидно. Мы ведь… я ей так благодарна, она первой стала со мной общаться в вашем классе.

— Давай я все разрулю, — предложил Глеб. — Скажу, что это я тебя скрывать заставил. Ой… да ладно, помню, помню! Ты все свои проблемы решаешь сама. Напиши Миулиной. Бобринюк напиши, пусть заступится.

— Я поговорю с Элей в понедельник. Объясню… попробую объяснить. И напишу. Извинюсь. Она должна понять. Должна. Если она когда-нибудь была влюблена, то…

Глеб притормозил у обочины так резко, что Катя даже испугалась. Он отстегнул ремень, потянулся и поцеловал Катю, задержав руку на ее щеке. Пробормотал еле слышно:

— Не думал, что со мной когда-нибудь такое случится. Это самое лучше, что со мной случалось… за всю жизнь.

Они доехали домой молча, молча разошлись по комнатам. Катя написала Эле, извинилась и постаралась все объяснить. Сообщение получилось небольшим, но Катя намеренно не стала подробно облекать в текстовую форму то, что полагалось сказать, глядя в глаза. Сообщение так и осталось непрочитанным, хотя Эля вполне могла просмотреть его в баннере на экране смартфона. Вот и гадай теперь.

Катя полежала в кровати, встала и застыла у стены, прислушиваясь. Ей было слышно, как Глеб ходит по комнате, тяжело шагая из угла в угол. Каждый шаг отдавался вибрацией в ее сердце. Вот шаги направились к двери, она скрипнула, открываясь – Катя давно выучила этот звук.

Глеб стоял у ее комнаты. Постоял, едва слышно вернулся к себе… и снова тяжелые шаги в коридоре. Тогда Катя решилась – накинула халат на пижаму, вышла и улыбнулась ему, постаравшись сказать как можно непринужденнее:

— Не спится? Мне тоже. Лешка спит?

Глеб вздохнул и повернулся. Лестница была освещена экономными светильниками, разгоравшимися от движения. Катя видела крепкие руки Глеба с намотанными на запястья ремешками. Она все время забывала спросить, почему он с ними не расстается. Пусть не расстается – это так красиво. И вспоминая Глеба (а вернее, не забывая о нем ни на секунду), она всегда мысленно видела его глаза и руки.

— Спит. Няня осталась ночевать в гостевой. Антон опять на работе. Что там у него творится? — проговорил Глеб, отводя от нее взгляд и всматриваясь в полумрак гостиной.

— Не знаю. Не рассказывает, — Катя с досадой тряхнула головой. — Но всем понятно, что проблемы. Из полиции больше не приходили?

— Нет вроде. Но он там сам несколько раз был, дед сказал. Мать еще… блин… чудит.

— А с ней что? — насторожилась Катя.

— Кирилл сорвался. Ушел из клиники, нажрался, мотался в три часа ночи на своей бэхе по бульвару. Еле дело замяли. Он опять на лекарствах, клялся-божился, что завяжет, да кто ему верит теперь?!

— Черт, — прошептала Катя.

— Ага, дерьмово, — невесело усмехнулся Глеб. — Антон замки поменял, не бойся. Но вдруг что – сразу… меня зови.

— Позову, — обещала Катя.

Они стояли и говорили. Об Антоне, Катиной маме, контрольных и проблемах Лешки с орфографией. Это вошло в привычку – каждый вечер выходить в коридор и болтать, иногда со стаканом молока или травяного чая.

Это было той маленькой отдушиной, что вместе с успехами в учебе, выздоровлением мамы и спокойными отношениями в семье наполняло Катю радостью, несмотря на усталость, трудности и нарастающее от приближения экзаменов напряжение. И ей казалось, что этого вполне достаточно для безоблачного счастья.