Глава 20

Эти минуты, когда он нес ее в дом, подарили Глебу самые невероятные ощущения. Его переполняли радость, боль, готовый вырваться крик отчаяния и мольбы. Его корежило от обиды и любви. И он до крови закусил губу, потому что Катя, словно почувствовав его переживания, сжалась в его руках.

— Сюда, вот так, сядь, — он опустил ее на диван.

С грохотом захлопнулась тугая дверь. Катя вздрогнула…

***

… Катя вздрогнула. У нее все застыло внутри, ей было страшно. Вот и настал тот момент, когда все будет решено: они с Глебом вместе… или же нет. Потянуть время и опять перевести разговор в ни к чему не обязывающую тему, как в школе ? Встать и уйти? Но нет, Глеб ее не отпустит, он даже руки на диване положил по обе стороны от нее. Да и она не уйдет – ноги не слушаются.

Глеб поднял голову и посмотрел на нее так, что она забыла о боли от падения. Почувствовала – ему очень плохо. И ей. Почему так? У них все есть: дом, семья, любовь, а им плохо, и с каждым днем все хуже.

— Катя, прости, — сдавленно произнес Глеб. — Я сложный человек. Так получилось. Я не такой был… раньше. А потом все как-то пошло не так:… Антон сначала… и… я влюбился однажды, сильно, с первого взгляда. А она оказалась… неважно. Дурак я был, даже вены себе пытался резать, хорошо, что не узнал никто, а я испугался потом, к дяде Мише поехал, он обработал, сказал, никому не говорить и чтобы больше никогда… Теперь только понимаю, каким идиотом был, но… Обесценилось все… как-то. Я вот в глаза тебе смотрю и вижу – я тебе не пара.

Катя хотела сказать, что не понимает, о чем Глеб говорит, но она понимала.

— Мы с тобой всего несколько месяцев знаем друг друга, а… — он замолчал. — Я не могу вот просто так тебя отпустить, расстаться с тобой не могу. А будем вместе – я… я мучить тебя буду. Я уже тебя мучаю. Да, нам, наверное, лучше расстаться… Прости за все… за Максимову. Она никто, дура просто, если думает… В моей голове только ты – всегда, каждую минуту, даже во сне. А во сне тем более… Если ты сейчас скажешь, что мы не вместе, я пойму. Я… выдержу.

Катя смотрела на него и думала о том, что из всех проблем этого мира, от которых вполне можно было держаться подальше, она выбрала самую дурацкую – влюбилась в человека с совершенно иным взглядом на жизнь. Если бы можно было просто жить, не сталкиваясь своими… своими упрямыми лбами! Но нет. Он – Кай, а она – его Герда. Все было бы просто, если бы она могла б растопить кусочек льда в его сердце, убрать осколки зеркала, искривляющие мир в дурное его подобие, из этих наполненных мукой глаз.

— Глеб, — тихо сказала она, — я здесь, я ведь… здесь. Ты не прав. Ты – именно тот, о ком я мечтала. Ты сильный, смелый, честный. Ты меня не… принуждаешь ни к чему, ты ждешь. А есть парни, они не могут ждать… а я… для меня это серьезно… я совсем разобьюсь, если мы с тобой, а ты потом…

Все ее попытки выразить чувства были нелепы. Глеб просто смотрел на нее исподлобья, обреченно. Ее слова ничего для него не значили. Они разные. Какие же они разные! Для Глеба ее рассуждения – лишь заумные речи девушки, пытающейся все в жизни классифицировать и поставить на нужное место. Пустые речи.

И она сделала то, о чем давно мечтала: положила руки Глебу на шею и притянула его к себе. Все их поцелуи до этого были… детскими – Глеб всегда отстранялся, стоило им пересечь незаметный порог, Катя понимала, какой.

Он снова попытался отпрянуть – Катя не позволила. Вцепилась пальцами в воротник рубашки. Она вливала в этот поцелуй всю себя – терзала его губы, добиваясь потери его вечного контроля над собой.

— Я люблю тебя… я люблю тебя, — лепетала она между поцелуями.

Она целовала его теплую шею и грудь в вырезе рубашки. Сорвала с себя пальто и шарф. Глеб поднялся, и Катя опустилась на диван, лежа обнимала его плечи, ходящие ходуном – он держался над ней на вытянутых руках, вглядываясь в ее лицо, опускался, чтобы поцеловать… и руки его дрожали, а взгляд… за один этот взгляд Катя была готова на что угодно. Его губы нашли обнаженную кожу между пуговицами, язык прочертил горячую дорожку по животу…

С улицы раздались шум и вскрик. Глеб и Катя вздрогнули.

Глеб сел и рывком поднял Катю на диван, быстро поднял с пола ее шарф, встал у елки, делая вид, что поправляет игрушку. Взвыла дверь, в гостиную ввалился Лешка.

— Я упал у калитки, — сказал он, постанывая и держась за коленку. — Там, блин, скользко так!

— Ушибся? — всполошено воскликнула Катя, тоже срываясь с дивана.

Она захлопотала над братом, понимая, что они с Глебом чуть не попались. Вошла Полина, растерянно сказала, глядя на ноги:

— Ну вот, новые сапоги. Поскользнулась и стесала носы. И телефон чуть не разбила. Лёка, ты как? Ребята, вы дома? А мы от дедушки, там снег вовсю. Очень проголодались. Закажем покушать?

По полному досады взгляду Глеба было понятно, что он чувствует. Катю начал разбирать смех. Она весь вечер смеялась: над шутками Глеба, над рассказами Лешки, даже над несмешным шоу по ТВ.

Они улучили момент и поцеловались в полутемном подвале. Украдкой сорванные поцелуи – самые сладкие, вспомнилось Кате. Это откуда-то из классики.

— Нам нужно быть осторожнее, — сказал Глеб тихо, крепко ее обнимая.

— Да, — прыснула Катя.

— Хоть бы они уехали, к деду, в пансионат, куда угодно, — Глеб положил ей руки на шею.

— Хоть бы, — сказала она.

… Новый Год должен был стать лучшим праздником в жизни Кати, полным поцелуев и горячего предвкушения чего-то большего, улыбок и смеха друзей и близких, а стал черным жерлом вулкана, в котором сгорели все ее мечты.

Кирилл разбился в новогоднюю ночь. Полине позвонили, когда отгремели салюты и семья сидела за праздничным столом. Катя видела, как лицо Полины стало совсем рассеянным. Он бормотала в трубку:

— Да, он. Сестра. К сожалению? Почему к сожалению? Я не понимаю…

Глеб забрал у матери трубку, выслушал говорящего, побледнел. Катя не поехала с ним в больницу – он попросил ее побыть с Лешкой. Мелкий плакал навзрыд, еще не понимая, что произошло, но испугавшись эмоций близких.

Глеб звонил каждый час. Кирилл был еще жив, когда его вытащили из машины, но умер в больнице – девушка рядом с ним погибла мгновенно. Ни Глеб, ни Полина не смогли ее опознать.

— Мать в шоке, сильном, — рассказывал Глеб в трубку. — Конечно, он в стельку был. Наверное, еще и обдолбанный. Врезался в остановку. Хорошо, что народ уже по домам разошелся, праздновать, иначе были бы еще погибшие. Из клиники его отпустили на праздники, но он к деду не поехал. Машина не его. В общем, тут полиция разбирается. Короче, плохо все. Черт! Ну почему Антон не дома? С ним легче было бы.

Девушку опознали. Ее семья обвинила Полину в смерти дочери. Был некрасивый, грязный скандал у морга. Полина на несколько дней попала в больницу, а вернулась тенью себя прошлой.

Тело Кирилла выдали после праздников, которые прошли в доме в гробовой тишине. Хорошо, что до конца каникул Лешу забрала старая знакомая дедушки в Бабашево. Мелкого привезли на похороны, и он, хмурясь, смотрел на то, как опускают в землю гроб. Кате было жаль его до боли в сердце.

Николай Сергеевич был молчалив, погружен в себя и на истерики дочери не обращал внимания. А Полина то замыкалась, не реагируя на происходящее вокруг, то билась в нервных припадках, обвиняя весь мир в смерти брата.

Катя старалась как могла: помогала на поминках, пыталась утешать Полину, но каждый раз, когда она подходила к маме Глеба, та отстранялась от нее и смотрела исподлобья.

Шли дни, но обстановка в доме лучше не становилась. Катя впервые в жизни радовалась окончанию каникул.

— Она меня обвиняет, — сказала Катя Глебу, когда они ехали в школу. — Я вижу это в ее взгляде.

— Брось! В чем?

— Это его… приставание ко мне тогда стало последней каплей. Никита Сергеевич положил его в клинику, Кирилл начал сбегать… и вот. Если бы меня тогда не оказалось в вашем доме...

— Не смей даже говорить об этом. Если бы ты у нас не появилась, как бы я жил? Б-р-р-р… Представить страшно, — сказал Глеб, и у Кати чуть потеплело на душе. — Кирилл был… — Глеб помолчал, поджав губы. — Ты ни в чем не виновата, заруби на носу. Рано или поздно он или обдолбался бы до кондратия, или разбился. Девчонку жаль. Они в новогоднюю ночь познакомились, покатались… блин. Я только не понимаю, что с Антоном. Он за границей? Без связи? Позвонил два раза, обещал, что вернется как можно скорее, и пропал. Никто до него дозвониться не может. Дед ничего не знает, я всех заказчиков в Москве обзвонил – никто не в курсе. Мать бесится, твердит, Антон ее одну оставил в самый сложный момент. Утверждает, у него любовница, и ему все равно, что у нас происходит. Что он мать бросил.

— Любовница? — ужаснулась Катя.

— А почему нет? — Глеб пожал плечами. — Он что, не человек? Ну посмотри на Полину. Что с нее взять? У нее только один любимчик был – брат. И тот… придурок.

— Зачем ты так о мертвом? — упрекнула Глеба Катя.

— Прости. Не могу успокоиться. Сколько раз ему говорили! Сколько лечили! Сам погиб и девчонку на тот свет… за собой.

— Ты говорил, что Полина Кириллу заменила мать.

— Полина? Не смеши. Какая из нее мать? Она сама меня в восемнадцать родила, вопрос еще – от кого. Да, дед все время занят был, в конце девяностых начал бизнес развивать, упустил их с Киром. Хорошо, что Антон появился. По мне, так ему медаль нужно дать, за терпение.

Тревога еще больше окутала Катино сердце.

— Я боюсь за папу, — сказала она. — Любовница? Не знаю. Не мог он так… проигнорировать: тут я, тут ты и Лешка. О чем вы тогда с ним говорили? Ну помнишь, когда он тебя в кабинет позвал и вы заперлись.

— Да мы… — Глеб вдруг нахмурился, потянулся к телефону в держателе, передумал. — Ладно, потом.

***

Матвей

— Ты ведь до сих пор по Самарской сохнешь, — нахально заявила Саша, когда компания одноклассников отдыхала у Утехина. — Что, скажешь, не права?

Матвей закатил глаза и продолжал сидеть молча. В одном ухе у него был наушник. Черт, с такой нагрузкой, как сейчас, нужно отписаться от всех платных приложений музыки и кино – все равно ничего не успевает, только деньги на ветер. Саша уселась рядом, продолжая многозначительно кривиться. Послать Максимову подальше пешим ходом? И так все дерьмово, а тут еще она. И чего она таскается к Утехину? Понятно же, что Никитин тут в ближайшее время не появится. А может, он никогда сюда больше не придет, у него, говорят, проблемы в семье ого-го. А какого сам Матвей таскается? Тоже не понятно, если честно. Компания Кости его только раздражает, а алкоголь он не особо любит – потом плохо себя чувствует, так, что следующие три дня ползает больной мухой.

По поводу Никитина Гурмин не злорадствовал. Всякое бывает. Да и вообще, сейчас не до Глеба. Своих бед хватает. Был серьезный разговор с отцом. Матвей четко обозначил свою позицию: на юридический он не пойдет, даже сам удивился, откуда в нем взялось столько решимости. Куда? Пока не знает. С его списком предметов выбор есть. Отец взбеленился. Пригрозил, что не будет оплачивать сыну вуз. Тогда Матвей в свою очередь пригрозил строительным колледжем, и отец сдулся. Конечно, сын Гурмина – и в бывшей шараге учиться? Это ж какой позор!

Пацаны заставили весь стол бутылками. Водка, виски, для девчонок – вермут. Напитки дорогие, а на отдельном столике – ингредиенты для коктейля. Костя – выпендрежник. Родители ему бабло на еду оставляют и дорогих репетиторов, а он учителям впаривает, что болезненный, и пропускает через раз.

Кто-то цедил, кто-то хлестал. Костя так вообще проложил замкнутый курс по комнате: к столу с пустым бокалом, обратно с полным. Эдак сопьется к ЕГЭ.

Максимова продолжала сидеть рядом как приклеенная. Видя, что Матвей не пьет, предложила:

— Водки?

— Буэ.

— Давай я смешаю тебе классный коктейль. Меня тетя научила. Называется «вышиб».

— Мозги вышибает? — с ухмылкой предположил Гурмин.

— Нет, вандерфульно(*) расслабляет. Прочищает кукушатник от всех проблем. Становится легко и морально пофигистично, — Саша поглядела на свои коготки – через один черные и серебристые.

(*вандерфульно – здорово (искаж. англ)

— ****, — не выдержав, выразился Гурмин. — Что ты знаешь о моих проблемах? Ладно, иди, колдуй.

Саша исчезла в глубине комнаты (где, окружив Костю, визгливо хохотали какие-то «специально приглашенные звезды» - девчонки, судя по их вульгарным прикидам, как раз из местной шараги), появилась – притащила бокал с мутной жидкостью. Матвей принюхался. Пахло лимонным соком и чем-то еще, знакомым, но непонятным.

— Приворотное зелье? — со смешком спросил он.

— *** тебе, — парировала Максимова. Ого? Недавно так материться научилась или всегда умела? — Ты не в моем вкусе.

— Повезло мне. Перекреститься, что ли? А мечтаешь, наверное, — предположил Матвей, отпивая (коктейль был приятен – освежал и бодрил), — влить кое в кого пару капель чего-нибудь ведьмачего. И чтоб сразу к твоим ногам. Все вы, девчонки, ведьмы.

— Есть немного. А я самая лучшая, вот увидишь, — Саша добродушно ухмыльнулась в ответ, охотно поделилась: — Ингредиенты для нормальных напитков мы с Артемьевой принесли, сами. Утехин решил всех моноингредиентно залить – водярой. Ничего вам, парням, доверить нельзя. Вкусно? Там абсент.

— Ни фига себе! Интересные у тебя способы расслабиться.

— Ты просто мало обо мне знаешь. У моей тети Дианы целая коллекция лайфхаков, как напряжение сбросить, — Максимова откинулась назад, мечтательно растягивая слова. Матвей вдруг понял, что она тоже пила. Или до начала их разговора, или только что вломила и не хило. Расслабленная, не злиться – удивительно даже. — И самый лучший знаешь какой?

— Просвети, — Матвей осклабился.

— Не буду. Неправильно поймешь. Ну как тебе?

— Неплохо.

После коктейля и впрямь стало легко. Невесомо.

— Пойдем, подышим, — предложила Максимова. — Вписки у Утехина – говно. Я больше сюда ни ногой.

Они вышли на детскую площадку. Снег во дворе был убран, машины шуршали шинами, подъезжая к подъездам, но небо вдруг опять опустилось к самой земле и начало сыпать тяжелыми слипшимися снежинками.

— Под навесом посидим? — предложила Саша.

— Давай.

Матвею было немного сонно. И легко. Хотелось говорить, общаться, спорить… и зажать Максимову где-нибудь, хотя бы вон в том домике с лесенкой и стилизованными курьими лапками. Саша, конечно, по-своему красотка. Но стерва. С другой стороны, какая ему разница? И все же, разница есть.

Он и не заметил, как Максимова его разговорила. О Кате. Запнулся, поняв, что вывалил откровенное, но не смог остановиться, и говорил… говорил…