36. Так надо, мама

Что чувствует человек, убивший другого человека? Ужас, раскаяние, наползающий внутренний мрак, угрызения совести? Настя не чувствовала ничего — только мстительное удовлетворение. Этот узкоглазый монстр превратил её любимого парня в игрушку для секса, пытался извращённым способом изнасиловать её саму, запугивал Дениску! Его не волновало, что мальчику всего двенадцать лет! Насильник, убийца, педофил. Он заслужил, чтобы его пристрелили, как бешеную собаку. Точка. Она всё сделала правильно. И пусть до конца жизни она будет вспоминать его удивлённые глаза — это небольшая плата за избавление мира от чудовища.

Вспомнился разговор в туалете бизнес-центра:

— А ты не пробовал убить Батагая?

— Пробовал, не получилось, — ответил тогда Лёша. — Он не из тех, кого легко убить, а я не из тех, кто способен на убийство.

А Настя оказалась из тех. Она всегда была из тех, кто берёт в руки лопату, чтобы защитить слабых. И ей повезло, что Батагай не ожидал нападения, а лысый охранник щёлкал клювом, пока шеф пыхтел над беззащитной женщиной. Видимо, разглядывал её голую задницу. Потерял бдительность. Никто и представить не мог, что Настя завладеет оружием и застрелит авторитета одним точным выстрелом в лоб. Жертва удивила хищников.

А второй раз ей повезло, когда Игнат схватил упавший пистолет и завязал перестрелку.

Если бы не он, она валялась бы сейчас на полу бункера, изрешечённая пулями и истекающая кровью. Он принял огонь на себя.

Она это понимала. Но ему ничего не сказала, не поблагодарила, не попыталась помочь — потому что он сдал её Батагаю! Потому что стоял и безучастно смотрел, как её собираются насиловать! Потому что пальцем не шевельнул, чтобы её освободить! Потому что обманывал с самого начала. Потому что врал о любви. Список его преступлений можно было зачитывать бесконечно, и каждое разъедало душу, как соляная кислота. На глазах вскипали злые слёзы.

И всё-таки, всё-таки, всё-таки — он её спас.

Благодаря ему Дениска не лишился матери. А вот бедный Пашка наверняка осиротеет: маму взорвали в машине враги её брата, а отца убил в подвале охранник дяди. Дядю, впрочем, тоже убили — мама его нового друга Дениса Крошина. Остались ли у Пашки родственники, готовые взять его в семью? Или особенному ребёнку придётся жить в детском доме? Хорошо хоть, Пашке не грозила мучительная смерть через несколько недель. Настя была уверена, что Игнат придумал сыну неизлечимую болезнь, чтобы разжалобить её и подобраться к деньгам. Этого она тоже никогда не простит! Нельзя манипулировать детьми!

За всё, что он сделал с ней, — самого ему наихудшего! Пусть его тоже разложат на столе жопой кверху…

Настя затормозила у обочины и зарыдала. Игнат лежал в тёмном подвале, истекая кровью (или, возможно, уже мёртвый!), а она, живая и здоровая, ехала домой и проклинала его на все лады. И чем больше она его проклинала, чем больше растравляла в себе ярость и негодование, тем отчётливей понимала, что любовь никуда не делась. Она не перестала его любить. Она просто дополнительно его возненавидела. А ведь он пожертвовал ради неё всем. Они вовсе не квиты! И как ей хватило наглости открыть рот и сказать подобную ересь умирающему человеку? Настя отдала Игнату шёлковый шарфик, а он отдал за неё жизнь. Немного неравноценный обмен.

Она перед Игнатом в неоплатном долгу, да только вряд ли он его потребует.

Для этого ему придётся выжить.

* * *

Дома на неё накинулась мать:

— Где ты была? Что случилось с Дениской? Он заперся в комнате и не открывает дверь! Сделай что-нибудь!

Настя бросилась по коридору, прижалась к двери:

— Сынок, это я! Открой.

Послышался быстрый топот босых ног, и дверь распахнулась. Дениска запрыгнул на неё, как делал это в детстве, и крепко сжал в объятиях. Настя зашла в комнату и ногой захлопнула дверь. Ни мама, ни Юра им сейчас не нужны. Она села на диван, обнимая и укачивая сына:

— Моё солнышко, мой родной, всё будет хорошо, мама с тобой… Прости меня за всё…

Он начал всхлипывать ей в шею, а она качала и качала своего повзрослевшего мальчика, как маленького. Как будто ему было не двенадцать лет, а два года. Потом Денис отстранился, посмотрел ей в глаза и сказал:

— Мамочка, я так тебя люблю! Я боялся, что больше никогда тебя не увижу. Не бросай меня, пожалуйста. Ты мне нужна, я без тебя не смогу…

— Ну что ты, мой хороший, я всегда буду рядом с тобой. Всегда, всегда…

Она целовала мокрые щёки сына, а он обнимал её и целовал в ответ.

* * *

Она вышла на кухню. Мама варила суп, а Крошка Юра пил чай с бутербродом.

— Где ты шляешься всё воскресенье? — спросил он. — У меня на сегодня запланирована встреча с хозяевами моей будущей квартиры, хочу поторговаться с ними насчёт мебели. Не спать же мне на полу? Может, они оставят мне спальный гарнитур за символическую…

— Я не буду покупать тебе квартиру, — перебила его Настя. — Я внесла залог, но больше ничем помочь не могу. Денег нет.

Она потеряла все свои миллионы. Да и чёрт с ними! Если за этими деньгами охотилась вся банда, значит, считала их своими. И Насте никак не доказать, что это Лёшин подарок. За такие подарки убивают, не глядя. У Насти остался только кабриолет, но он был нужен ей самой. Его она продавать не собиралась. Он — её неприкосновенный запас.

Кусок салями вывалился у Юры изо рта.

— Ты отказываешься покупать мне квартиру? — вызверился он. — Но я же добровольно отдал твоему сыну свою законную жилплощадь! Написал дарственную!

«Твоему»! Ну конечно! Хочешь узнать человека — подай на развод.

— Ты имеешь в виду квартиру моей мамы? — ехидно спросила Настя.

— Это и моя квартира тоже! — крикнул он.

— Я поговорила с друзьями своего любовника, они дали тебе три дня на выселение. Если ты не сделаешь этого, они подстерегут тебя после работы и отрежут яйца. Это не шутка. Поверь мне, они это сделают! Ты не знаешь, на что способна банда Батагая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Что-то в лице Насти убедило его, что она не шутит.

— И куда мне идти? — побледнел он. — У мамы новый ребёнок…

— Мне плевать, — ответила Настя. — Возьми ипотеку, верни залог и купи комнату, начни уже как-то шевелиться. Но запомни: не освободишь квартиру — превратишься в кастрата. 1439f7c

Мама тоже опешила. Стояла с поварёшкой в руке и смотрела на Настю, словно не узнавала собственную дочь. Сердце дрогнуло от того, что им предстояла долгая разлука. Как бы они ни ссорились, как бы ни трепали друг другу нервы, они всё же были родными людьми. И так же, как Дениска не представлял жизни без Насти, так и она не представляла жизни без матери, её ворчания, язвительных замечаний и ругани на правительство. Только перед расставанием она это поняла.

— Мама, — мягко сказала Настя, — ты можешь обрезать мне волосы и покрасить своей чёрной краской?

Та что-то почувствовала. Опустила поварёшку, спросила тихо и серьёзно:

— Зачем, дочка? У тебя такие красивые волосы — густые, волнистые, с рыжинкой. У меня тоже в тридцать лет были роскошные волосы…

Настя сглотнула комок в горле:

— Мне нужно изменить внешность. Мы с Дениской сегодня уезжаем. Он собирает вещи. Так надо, мам.

Мама тяжело оперлась на стол и медленно осела на табурет. Закрыла ладонью рот и беззвучно завыла, как на похоронах.

— Обещаю, я сделаю всё, чтобы вернуться как можно скорее. Или забрать тебя к нам. Я… — она шмыгнула носом. — Я люблю тебя, мама.