40. В путь! Игнат

Игнат

Она опять приходила к нему во снах — тёмных медикаментозных, больше похожих на смерть, и в горячих температурных, и в обычных — крепких, приносивших здоровье и долгожданное облегчение. Только в этот раз он видел её лицо — карие глаза, кудрявые каштановые волосы, улыбающиеся губы, которые ему так нравилось целовать.

И в этот раз он её слышал:

— Очнись, Игнат! Посмотри на меня. Ты меня видишь? Ты меня слышишь?

— Я тебя вижу, я тебя слышу, я тебя люблю…

— Ну наконец-то! — обрадовался Конь. — Поздравляю, Игнат! Везучий ты парень, опять выкарабкался, только две новые дырки заработал. Не поверишь, но я тоже тебя люблю!

Игнат сфокусировал взгляд:

— Витя, это ты?

— Ну а кто же ещё? Ты же без меня никуда, верно? Я же твоя верная нянюшка Конь! Как только в больничку, так сразу зовут Коня! — хохотнул он.

Он был прав. После взрыва Батагай, находившийся в то время на зоне, прислал искалеченному зятю своего человека — не из мира криминала, но весьма разбиравшегося, кто есть кто. Конь оказался полезен не только как помощник в поиске заказчиков взрыва, но и как товарищ по жизни. Он был одиноким волком, Игнат — одиноким овдовевшим отцом, они подружились, несмотря на разницу в возрасте в двенадцать лет. По обоим жизнь проехалась катком. И оба они не вросли в криминал намертво: и сами не хотели, и Батагай ограждал. Шефу нужен был доверенный человек не из банды — и таким стал Конь, частный питерский детектив, а Игната Батагай берёг, как младшего брата. Разрешил устранить убийц Айи, но к остальным операциям не привлекал. Именно поэтому он и послал их в Англию вместе с Алексеем Весниным, своим будущим казначеем. Не столько надзирать за ним (хотя и это тоже, пацан был сложным по характеру), сколько охранять и составлять компанию. После жестокой расправы над Айей Батагай панически боялся, что враги посягнут на других близких ему людей, — Весну, Пашку или Игната. После освобождения паранойя вспыхнула с новой силой. Вариант отправить всех за границу в просторную и уютную квартирку около Риджентс-парка показался Батагаю привлекательным.

Те годы, что они прожили в Лондоне, были спокойными. Алексей учился в бизнес-школе по соседству с парком, Конь взял на себя хозяйство, а Игнат растил Пашку и каждый день то плавал с ним в бассейне, то занимался верховой ездой, то устраивал долгие пешеходные прогулки. Не только ради сына, но и ради себя: нужно было привыкнуть к новому бионическому протезу, который оплатил Батагай. Игнат поклялся, что научится ходить на протезе лучше, чем на родных ногах. Что никто и никогда не заподозрит в нём инвалида.

Пашкины проблемы стали заметны уже тогда, но Игнат верил, что всё можно исправить. Это потом он понял, что ничего исправлять не нужно, надо лишь принять сына таким, каким он был со всеми его особенностями. Чтобы дойти до этой простой мысли, понадобилось несколько лет и десятки консультаций в лучших европейских клиниках. А также наблюдение за Алексеем, который играл с мальчиком, совершенно не обращая внимания на то, что тот не смотрел ему в глаза или навязчиво крутил в руках какую-нибудь безделушку. Алексей на удивление хорошо ладил с детьми, но о своём сынишке ни разу не обмолвился: никому из приближённых Батагая он не доверял. Тем более Игнату.

Максимум — они могли сходить в паб, выпить по кружке пива и поболтать о футболе и погоде. Порой в этих редких совместных посиделках рождалось некое чувство товарищества, и Игнат был не против его развить (они были почти ровесниками и оба пережили трагедии), но Алексей в душу никого не пускал. Игнат уважал его право на приватность: возможно, это единственное, что осталось у Алексея. Лишь предложил однажды: «Если тебе понадобится помощь или ты захочешь с кем-то поговорить...». Алексей отрезал: «Не захочу». Была в нём скрытая внутренняя сила, словно подпитываемая из тайных источников. У Игната такой силы не было.

Раз в два-три месяца в Лондон приезжал Батагай со свитой охранников. Они останавливались не в квартире у Риджентс-парка, а в роскошной гостинице на Парк Лейн. В те дни и ночи Алексей пропадал из дома, а возвращался взлохмаченный и невыспавшийся, с отчётливым запахом травки, но ни Игнат, ни Конь не задавали ему неудобных вопросов. У них не было принято лезть в личную жизнь друг друга, лишь Конь иногда в ярких красках описывал свои любовные победы над милыми англичанками, западавшими на русского жизнерадостного толстяка. Может, врал, может, немного преувеличивал.

— Сколько я был в отключке? — спросил Игнат непослушными губами.

— Неделю.

— Где Пашка?

— С ним всё в порядке, я переехал к тебе в Комарово, пока тебя не выпишут. Сейчас с ним Людочка занимается.

— Кто?

— Людмила Петровна, прекрасная женщина.

— А-а… Спасибо…

— Не за что, мы отлично проводим время, только моя девушка ревнует.

— Какая девушка?

— Ну, Ксюша эта Горская, подружка Насти из магазина обуви, — Конь словно извинялся. — Мы поладили, она добрая и коты у неё прикольные. Ксюша сказала, что Настя с сыном уехала из города ещё в воскресенье вечером. Звонила ей по дороге.

— Куда?

— Неизвестно. Но я могу отследить по маячку, если ты дашь мне доступ.

— А что говорят по поводу смерти Батагая и Гафара?

— Говорят, что Гафар устроил в подвале бойню, — спокойно ответил Конь, поправляя на кровати одеяло. — Кто, кроме него, мог поднять руку на Батагая? Не ты же, правда? Все знали, как ты предан Батагаю. Ты бы жизнь за него отдал.

Игнат посмотрел в окно. Кто-то приклеил на стекло три ажурные снежинки.

— Да, я был предан ему до конца, — произнёс Игнат.

— Ну вот. Значит, Гафар во всём виноват, — заключил Конь. — А больше там никого и не было.

— Не было, — согласился Игнат, хотя они оба знали, что там была Настя.

* * *

Его выписали через два месяца. В больнице он встретил и Новый год, и Рождество, и едва не дотянул до 23 Февраля. К счастью, разрешили привезти Пашку, а Конь прописался в отделении, как в родном доме. Он везде умел заводить полезные и приятные знакомства.