Глава 34. Глеб

Первое учебное полугодие как-то быстро прошло, заодно захватив за собой новогодние праздники. Близится весна.

Шесть месяцев позади, полгода. Многое ли изменилось? Ну, не особо. С одной стороны – чуть ли не целая жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов, а с другой – так плавно это было, так насыщенно событиями и в то же время естественно, что пока не вдумаешься, не поймёшь даже.

Вопрос с квартирой оказался сложнее, чем я там себе надумывал. Не так уж просто совмещать ударные темпы работы с учёбой и сессией, когда личная жизнь кипит. Проще было копить на жильё, когда рвущуюся наружу энергию деть было некуда, когда хотелось загрузить себя максимально, чтобы отвлечься от повседневности.

Но с момента, как мы с Настей встречаться начали, отвлекаться уж точно не хотелось. С одной стороны, мотивация усилилась в разы, моему рвению многие могли бы позавидовать. Но с другой – совместный отдых, будь то выходные или отпуск с каникулами, слишком уж втягивали. Несмотря на то, что мы с Настей жили вместе (пусть и с родителями за стенкой) – её всё чаще не хватало.

В общем, в итоге смог заняться вопросом квартиры лишь в конце февраля. И то помог отец – мы с ней как-то случайно обмолвились, что хотим вместе отдельно жить. В канун Нового года это было, так уж получилось. И да, к тому моменту Настя уже горела искренним желанием съехаться со мной не хуже меня. Не только видел и слышал это, но и чувствовал, что, кстати, тоже придавало вдохновение поскорее разрешить ситуацию.

Хотя если бы не папа, мы бы к этому моменту купили однушку, причём подальше от центра. Но теперь вопрос решён лучшим для всех образом – квартира двухкомнатная, с комфортным стильным ремонтом, территориально почти в том же районе, в котором родители живут. Разница в одной станции метро, разве что. И да, теперь придётся пока пересесть на него – машина, конечно, у отца остаётся.

Кстати, о наших родителях. Если поначалу они одобряли наши отношения больше для того, чтобы не усложнять и без того немного натянутую обстановку, то теперь на самом деле воодушевились и поддерживали искренне. Ведь мы с Настей уже полгода вместе, влияем друг на друга исключительно положительно, светимся, когда взаимодействуем, да и вообще счастливые и сговорчивые – в общем, весь набор, на который обычно родители смотрят.

А что до произошедшего безмолвного конфликта… О нём словно забыли все. Мне было не до того, чтобы демонстрировать обиды, да и глупо делать это при беременной женщине, когда оба родителя стараются. Я был больше занят Настей, отец – Ларисой, а между собой все мы легко и беззаботно общались, пусть и в основном по делу. Совместное времяпрепровождение тоже было, походы в рестораны там всякие, театры и выставки.

В общем, со стороны – образцовая дружная семья. Хотя, конечно, не самая обычная, ведь по сути, две пары уживались в одном доме.

Тему с мамой я так и не поднимал, да и отец не стремился. Упоминал её, конечно, но в основном, когда они с Ларисой на кладбище ездили. Мы с Настей тоже там были, но отдельно. Как-то по умолчанию именно так повелось. Возможно, не потому, что отцу было неловко со мной об этом говорить, а потому, что я в целом не ходок по могилам. На мой взгляд, мёртвым на это всё равно, эти все формальности – успокоение живым, а мне было проще не касаться этой темы. Мы с Настей туда ездили без поводов, лишь тогда, когда порывы были. Первый, кстати, её – она мне предложила. Потом я вспомнил маму, подумал, как они бы подружились, что было бы, будь жива – вот и второй раз. Без Насти я не ездил – не по себе немного было. Вот и вышло, что пару раз там были за полгода, чего нам обоим хватило. Не помню даже, в каких это числах было. По праздникам мы туда не ездили, в отличие от наших родителей.

А сегодня – день рождения мамы. Ей исполнилось бы сорок четыре года.

Лариса на восьмом месяце беременности уже, так что вряд ли поедет на кладбище. Но вот отец наверняка, хоть и словами не давал знать о том, как жалеет о прошлом – в поступках это выдавалось. Возможно, поэтому я почти отпустил ситуацию, так и вправду проще было принять.

Мы с Настей не собирались сегодня навещать могилу моей мамы. По крайней мере, не было таких разговоров, да и по ощущениям не тянет. Так уж вышло, что подсознание до сих пор воспринимает привязку к датам как показную скорбь.

В общем, завтракаю, как обычно. На кухне только отец и Лариса – Настя в ванной застряла.

Мы почти не говорим, но не потому, что тяжёлая атмосфера висит – нет, такого уже почти не бывает. Просто за едой особо не потреплешься, по крайней мере, если не горит что-то обсудить. Так что доедаю быстро, убираю за собой посуду и даже теряюсь слегка, когда отец вдруг нарушает молчание.

– Глеб, – что-то такое есть в его голосе. Непривычное, ломанное. – Поедешь сегодня со мной к маме?

Я неосознанно замираю, так и не обернувшись. Подсознание кричит о том, что плотину всё-таки прорвало, отец так больше не может, в себе держать не хочет. И с этим осознанием на меня всё пережитое накатывает опять.

Причём настолько, что смотреть на него не могу. Тянет отказать. Очень сильно тянет просто свалить в свою комнату. А лучше – к Насте в ванную.

– Хорошо, – вместо этого говорю, слыша свой голос так отчётливо, будто не мне принадлежит.

************

По дороге мы разговариваем о всякой фигне. Вернее, темы, конечно, были важными – про наш с Настей скорый переезд, про то, как всё сложилось и какая она хорошая девочка. Но в том-то и дело, что всё это мы за полгода, так или иначе, уже обсуждали с самых разных позиций и чуть ли не всеми возможными словами. Да и о чём тут ещё говорить, всё ведь и так понятно.

Но я поддерживаю диалог, хоть и отрывисто скорее. Понимаю, почему отец молчать не может, да и на дороге с трудом сосредоточивается. Наверное, лучше было бы мне за руль сегодня сесть, но не предлагаю это. Мы вообще дружно делаем вид, что ничего такого не происходит. Хотя по ощущениям воздух сейчас будет искриться от напряжения.

Знаю, что лишь вопрос времени, когда отец начнёт ту тему, ради которой меня с собой позвал. Знаю, а потому всё охотнее поддерживаю диалог по любой другой. Неважно, зачем папа сыплет повышенным интересом по давно закрытым вопросам – чтобы меня расслабить, к себе расположить, почву прощупать, или чтобы самому успокоиться, перебить неловкость или что там у него ещё сейчас мешает. В любом случае, мне это отвлечение только на руку – пусть и не избежать ковыряния по ранам, но можно хотя бы потянуть момент.

Да уж, себя не узнаю. Обычно предпочитал обрубать сразу, чтобы не ныло ничего – медлить себе дороже, да и нафига разводить всю эту тягомотину. И вроде как не поменялись мои убеждения, но сейчас зачем-то продолжаю этот явно затянутый спектакль «папа и сынок просто проводят вместе время».

Речь снова заходит о квартире. Отец явно входит во вкус, даже перебарщивает слегка – начинает говорить, как гордится тем, каким взрослым и самостоятельным я стал, что квартиру так быстро приобрести смог и вообще, готов ко всему.

– Спасибо, что вложился, кстати, – не то чтобы не хочу принять его комплименты, напоминая, что не полностью всё сам. Нет, никакой ложной скромности, по сути, он может, и прав.

Просто я вдруг вспомнил, что не благодарил его за помощь. Настя предлагала поучаствовать в покупке, самой пойти подработать, или накоплениями вложиться – я наотрез отказался. А участие отца чуть ли не как должное воспринял. Причём довольно естественно это было. На тот момент только и думал, что о скором переезде.

Странная пауза. Папа слишком близко к сердцу принимает такую сдержанную благодарность?..

Внутри что-то ёкает. Зачем-то постукиваю пальцами по бардачку машины, с трудом сдерживаясь, чтобы не добавить что-то ещё и не отвести эту непонятную загруженность.

– Я думал, ты не примешь мою помощь, – ещё немного помявшись, вдруг выдаёт отец.

Узнаю этот тон. Почти такой же, каким папа предлагал мне к маме съездить.

Я зачем-то усмехаюсь, подбирая выражения, с которыми дам ему понять, что отказаться от его помощи было бы тупо. Как минимум, я живу в его доме, езжу на его машине, – и ладно бы вопрос был в том, что это с детства так пошло, до ситуации с мамой. Но ведь после её смерти я не съехал сразу, хотя мог бы квартиру снять. Да, с семнадцати лет, по сути, сам себя обеспечиваю, и продукты в дом покупаю не меньше, чем родители. А в период маминой болезни – и больше, в основном, я там всем занимался. Но ведь после её смерти не занимался бессмысленной протестной ерундой по типу покупать себе отдельное, ничего отцовского не трогать, дома не ночевать и все дела.

Конечно, бытовая мелочь – одно, а вклад в покупку квартиры – совсем другое, это уже подарок, причём нехилый. Но с другой стороны, отец вот тоже спокойно принял от меня поездку в Испанию, что мне далеко не в копеечку обошлась. В общем, не было между нами денежной натянутости или вражды – так свою позицию не обозначить, пусто это как-то и бесполезно.

Хмурюсь, размышляя, как до него это донести, раз не понимает, но неожиданно для себя вдруг выдаю совсем другое:

– Полгода назад, может, и не принял бы.

Ну вот и всё. Приехали, причём во всех смыслах – машина тормозит возле кладбища.

Выходим не сразу. Некоторое время оба сидим, синхронно смотрим вперёд, ничего не говорим. А нет сейчас смысла опять в обыденные обсуждения пускаться, на этот раз точно не прокатит. Слишком уж ощутимая тяжесть после слов, в которых вроде ничего не было сказано, но в то же время чересчур многое.

Не знаю, кто из нас первым делает движение к двери, но выходим почти одновременно. М-да, не удивлюсь, если мы и думаем об одном и то же, раз так совпадаем в действиях. Завидное единение, только вот почва его гнетущая.

Довольно ощутимое количество шагов до могилы мамы мы преодолеваем молча, достаточно быстро, словно это может сбить надрыв.

Ближе к середине пути я уже просто отвлекаюсь на могилы, мимо которых мы проходим. Отвлечённо размышляю, как давно некоторые из них заброшены, кем бы эти люди… М-да, не замечал за собой такой сентиментальности раньше. Ведь это просто кресты с камнями. Многие из людей под землёй уже разложились окончательно, нечему там дань памяти отдавать. Вспоминать можно и в мыслях.

Но почему-то не по себе становится от мысли, что на месте какой-то из этих могил однажды может быть и мамина… Разве мы сейчас часто ходим к прадедушкам и прабабушкам? Помню только случаи совсем уж из детства.

И вроде бы понимаю, до сих пор уверен, что это только живым надо, но где-то внутри всё равно сожалением отдаёт. Поганое чувство.

– Раньше я оправдывал себя тем, что «любовь живёт три года», но это чушь. Любовь – не просто биохимическая реакция, это гораздо более глубокое чувство. Когда любишь, человек становится родным, а от родных не отказываются, – неожиданно разрезает кладбищенскую тишину сдавленный голос отца.

Смотрю на него и вижу его задумчивый взгляд, словно сквозь куда-то вперёд уставляется, почти не мигая. Мы и шаги замедляем, хотя уже почти пришли. Ещё каких-то десятки метров.

– К чему это? – резко спрашиваю, потому что пауза немного затягивается и не похоже, что отец стремится её нарушить.

Хотя этот его выпад с изложением очевидных абстрактных вещей явно требует дополнения. Так себе предисловие, если хочется душу излить. Даже и думать не тянет, что он там имел в виду, что всё-таки любил маму и жалеет, что сдался, или что не было любви? Хотя и так понятно, что второе, но нафига об этом сейчас, как будто это оправдывает его поведение.

Дело ведь не в том, что он не любил маму. Злиться на это – тот ещё детский сад, Насте и мелкой такое в голову не приходило при родительском разводе. Не думаю, что отец не догоняет, из-за чего у нас с ним напряг. Так пусть уже к делу переходит.

Вопрос он явно слышал, даже кривую усмешку после него выдавил. Вот только до оградки маминой могилы мы доходим молча. И только когда уже внутри оказываемся, отец вздыхает, смотрит на меня и, наконец, неохотно выдавливает:

– Я не любил твою маму, – он мрачнеет, явно с трудом заставляя себя вести этот разговор. Да и я от него не в восторге, но, видимо, придётся пройти через это и прояснить всё, а не сразу претензии рубить. – Она была прекрасна… Я благодарен ей за многое, у нас было много замечательных моментов, у нас есть ты, но вот любви у нас не было.

Ну вот опять. Опять он про любовь втирает, будто осознав это, я должен и остальное всё понять. Ну не дурак же отец, чтобы считать, будто по-человечески и с душой себя вести можно только с теми, кого любишь, так зачем эту хрень гонит?

И это «у нас»…

Да мама ведь и сдалась потому, что взаимности не чувствовала. Перестала бороться за жизнь, ведь ею для неё стала семья. Вот что бывает, когда вовремя человека не отпускаешь, забыть о себе не даёшь. И сам бы в такое не поверил, бреднями слабых людей посчитал бы, но ведь воочию видел.

– Она тебя любила, – холодно говорю.

На остальное меня не хватает, но и не думаю, что нужны пояснения. Ведь чувствовал всё это время, что отец прекрасно понимает, что тут не так.

Он и сейчас улавливает, мнётся немного, но всё-таки продолжает свои рассуждения издалека. Пусть и после паузы и с небольшой неловкостью, но всё же изливает совсем не то, что я ожидал услышать.

– Мне было двадцать пять, когда мы познакомились. И ты сейчас, в свои двадцать, взрослее, чем я тогда. Я гнался за ощущениями, мне легко было вскружить голову, и я путал любовь со страстью. Ну а твоя мать… Мимо такой женщины сложно пройти. Я решил, что влюблён, но ведь витал в облаках. Я любил не её, а ощущения, которые она у меня вызывала, вот и вся разница. Период сближения всегда проживается ярче, а вот за ним уже наступает правда. И моя правда неизменно была в том, что я слишком растворялся в себе и праздном дурмане, чтобы разглядеть и оценить человека, который был рядом.

Офигительно. Нет, я, естественно, знал всё это и так, но скорее благодаря логической цепочке, которую в голове провёл. В любом случае, это было лишь на уровне догадок, хоть и довольно очевидных.

Но услышать это от отца, да ещё и сейчас, когда мы тут у могилы матери стоим…

Морщусь. Не знаю, чего я ждал, когда согласился сюда ехать. Какого-то долбанного чуда, которое мгновенно прошлое изменит и всё решит? Ведь принял уже реальность, нафига бередить.

– Хватит очевидных фактов, – пренебрежительно пресекаю его поток мыслей. – Думаешь, она этого не понимала? Или я?

Не похоже, что отец удивлён моему выпаду. Но смотрит настороженно, некоторое время на мне держит взгляд, а потом на могилу мамы переводит.

– Она отказывалась это принять, – глухо выдавливает. Тут же кривится от собственных слов и уже гораздо более оживлённо добавляет: – Не думай, я сейчас не пытаюсь винить её или переложить ответственность… Да я просто не имею на это права, это я должен был сделать тот шаг. Любящий человек не перестаёт надеяться. А когда есть ребёнок, всё ещё сложнее.

Надрыв в словах о развод слишком силён… Пробирает и меня, только вот не сочувствием к нему, нифига. Если всё это ему приходило в голову раньше, какого чёрта ничего не предпринял? Правда ждал, когда маму допечёт настолько, что какой бы любящей ни была, перестанет надеяться? Ну дождался.

Она ведь не держала его силой. Уверен, и отпустить смогла бы, если бы решил уйти.

– Сомневаюсь, что это настолько сложная мысль, что ты не смог допереть до неё раньше, – и рад бы сдержаннее, да только не получается.

Слишком много мы молчали. Слишком долго отец вокруг да около ходил. Впрочем, это вообще в его стиле, ведь и развестись не соизволил.

– Смог, конечно, – серьёзно отвечает он, снова не отреагировав на мой тон, словно мы тут просто по душам разговариваем. – Но мне была незнакома любовь на тот момент. Я вырос, и пришло понимание, что не стоит выставлять влечение, влюблённость или просто интерес за любовь. Но я начал думать, что её просто нет, вернее, что я не способен на это чувство. А если так, то почему бы и не сохранить семью?

А ведь отец мне всё это рассказывает, чтобы добиться понимания. Пытается себя оправдать в моих глазах, будто это реально может что-то изменить.

Меня окончательно прорывает. Больше даже не пытаюсь в себе держать.

– Офигенное у тебя представление о том, что значит сохранять семью. Да ты и разрушал её своим безучастным присутствием, – внутри всё кипит, молчать не могу, но говорю скорее безразлично.

Просто реально, что за долбанное лицемерие? Ладно без любви, фиг с этим, но если уж принял решение остаться – относись к другому, вроде как близкому тебе человеку хотя бы с вниманием и заботой, насколько можешь. Но нет, отец просто ночевал дома (и то далеко не всегда), ел, деньгами отмазывался. Так какая нахрен разница, где это делать? Отцом можно оставаться и не будучи мужем, вот Настин папа тому пример. И надо быть идиотом, чтобы не понимать, что мама не стала бы препятствовать нашему общению или типа того. А идиотом отец вроде как не был. Хоть не любил, но знал её.

Реально никогда не понимал сожительства ради сожительства. Страх помереть в одиночестве? Ну вот, например, мама именно так и умерла бы при живом муже, если бы меня не было рядом.

– Я старался сохранить, – повисшая пауза была слишком ощутима, а потому голос отца звучит слишком неровно и почти неестественно в могильной тишине. – Правда старался. Но не так уж просто делать это, когда и сам чувствуешь, что притворяешься, и жена это чувствует. В какой-то момент стало проще подпитываться на стороне, но это только всё испортило. Мешало чувство вины, вот и начал пропадать из дома.

Как же задолбало это нытьё. Да, блин, это мир такой дофига неправильный и жизнь несправедлива, а не мы отвечаем за свои поступки.

А ведь я считал, что отец искренне раскаивается и осознал всё, а он тут себя пытается выгородить.

– Казалось бы, идеальный момент, чтобы осознать, что «сохранить семью» нихрена не получается. И даже твоё неумение любить не повод продолжать быть в этих отношениях. Ты не умеешь – твоя проблема, делай с этим, что хочешь, а не маму души своим присутствием.

Бросив на отца взгляд, слегка теряюсь – впервые вижу такое затравленное выражение на его лице. Появляется стрёмное чувство, что я тут лежачего бью.

Но успокоиться всё равно не получается.

– Я тогда думал, что не умел, но Лариса дала мне понять, что всё иначе, – зачем-то уточняет отец. – Но да, ты прав. Я действительно был несправедлив к твоей матери и поступил, как трусливый эгоист. Легко сейчас рассуждать, как, что и когда надо было сделать, но когда проживаешь тот или иной момент, ты можешь ошибиться. Даже если хочешь, как лучше.

Вот, казалось бы, и оно – признание собственной неправоты. Причём сказанное так надсадно, что сомневаться в искренности не приходится. Да ещё и взгляд его этот…

Но меня всё равно не отпускает. Уж не знаю, из-за чего – упоминания Ларисы, которая «научила любить», хотя вроде как я давно принял её появление. Или из-за того, что даже после признания вины, отец даёт понять, что это ведь просто, чёрт их возьми, ошибки жизни, которые у каждого на пути возникают.

Я не собирался его четвертовать, конечно. Но будь это просто спотыкания на жизненном пути, случайные и поправимые, мы бы этот разговор не вели.

– Как лучше для себя, ты хотел сказать? – ядовито уточняю.

Чем больше нападаю, тем больше грузится отец. Судя по всему, наш «разговор по душам» так и будет строиться на моих обвинениях и его попытках защититься.

Я и рад бы уйти, прекратить это всё – но поздно уже.

– Я мог быть каким угодно, но я никогда не желал твоей матери зла. Я не пытаюсь оправдать своё поведение, мне за него стыдно. Но оно точно не было вызвано желанием навредить. Мне было тяжело. Конечно, не тяжелее, чем вам, но тот момент я не был способен думать об этом, проще было убегать от проблем. Думал, что само собой рассосётся, почти убедил себя в этом, – судя по всему, отец пришёл к тому же выводу о нашем разговоре, что и я, потому что на этот раз он и вправду не стремится обелить себя, наоборот, до меня достучаться.

Смотрит отчаянно, говорит непривычно мягко, ломано. И ведь знаю, что прав – не того типа человек, чтобы намеренно издеваться над кем-то. Да, слабость духа довольно часто проявляется жестокостью, но ведь не специальной. Ему искренне жаль, уверен, если повернуть назад – иначе бы себя вёл.

И я давно ждал от него подобных слов. Целых полгода одновременно и избегал этого разоблачения, и надеялся.

Только легче всё равно не становится. Внутри всё ещё ковыряет что-то. И я даже знаю, что. Чётко помню, гораздо лучше, чем хотел бы.

– Если так, то почему на твоём лице было облегчение, когда её не стало?

От собственных слов даже жутко становится. Может, я ошибся? Может, неверно воспринял то выражение его глаз, потому что досада на него мешала видеть трезво?..

Сжимаю челюсть. Если бы допускаю хотя бы малейшую такую возможность, почему вот совсем не тянет забрать слова назад? Скорее наоборот, повторить их ещё и ещё, чтобы отец, наконец, нарушил эту невыносимую паузу.

В молчании тоже довольно многое. И рад бы думать, что он просто ошарашен и не понимает, как я мог такое предположить, но вот не этим пауза пропитана.

Я бы с радостью признал, что это я такой неблагодарный придурок, ужасно думающий про близких, извинился бы хоть сто раз – да только отец взгляд отводит, когда снова на него смотрю. Если он и ошарашен, то тем, что я, оказывается, слишком много чего замечал.

Ещё несколько секунд в молчании… Наверное, мы оба не шевелились в это время. Но вот он вздыхает, качает головой, снова смотрит на меня, осторожно, замявшись – и горько ухмыляется, уловив, что всё я понял. С темы уже не срулить.

– У тебя когда-нибудь были страшные мысли, жуткие и жестокие, за которых до сих пор стыдно, несмотря на то, что это только мысли, которым никогда не смог бы окончательно отдаться?

Серьёзно? Он и вправду за эту паузу не сообразил родить что-то кроме «у всех так бывает»?..

– Если я и думал о смерти близкого человека, то только о том, насколько это будет хреново. Но буду знать, что ты считаешь свою ничтожную мимолётную радость от её смерти нормой, которая у любого бывает, – на этот раз меня прорывает настолько, что голос срывается от эмоций. Говорить безучастно не получается, да я и не собираюсь пытаться. – Она была таким неподъёмным грузом для тебя? Может, потому, что это ты у её постели ночами дежурил, а, пап?!

Офигеть. Меня просто наизнанку вывернуло, сам не ожидал.

Вот уж не думал, но как будто даже легче становится. Не сразу, конечно, первые секунды всё ещё продолжаю кипеть, а потом вдруг остываю резко. И неожиданно понимаю, что мне, в общем-то, и не нужен ответ отца. Не нужно, чтобы он тут в сожалениях бился у могилы матери. Мне просто нужно было выплеснуть всё это самому, а ему – услышать.

Ну надо же. Ещё некоторое время назад, выслушивая его оправдания, был уверен, что не отпущу эту ситуацию, наверное, никогда. Что зря решил иначе и сюда приехал.

– Прости меня, Глеб. Если бы я мог всё исправить… Поверь, я бы хотел этого больше всего на свете и всё бы отдал, – заминка была недолгой. Теперь прорывает и отца.

Не думаю, что я сказал больше, чем он и без того знал. Но впервые слышу, чтобы он так отчаянно просил. С болью, надрывом давящим, порывисто.

И до меня доходит. Я, наконец, понимаю, что все эти его попытки оправдаться и издалека кружить были не ради того, чтобы я простил и мы тему отпустили. Они были потому, что отцу слишком невыносима правда. Всё он знает. И знал всегда.

Мама и вправду стала для него неподъёмным грузом, но как раз из-за бремени вины. Знал, что всё упустил, но не смог справиться с этим. Взвалил на меня, бежал от реальности – от себя всё равно не смог. Полгода молчания ничего не стёрли.

Даже не думал, что так легко будет простить. Лёгкий ветерок обдаёт лицо, слегка волосы шевелит – странное тепло от него по телу разливается. Не верю в сверхъестественное, но будто мама сейчас с нами. И не в виде памятника напротив.

– Я больше не злюсь. Вижу, что тебе стыдно, знаю, что и сам всё понимаешь.

Говорю настолько просто, что отец не находится с ответом. Так и молчим некоторое время, каждый о своём думая. Причём я даже не знаю, о чём сейчас мои мысли. Мешанина какая-то.

– Если бы ты мог бы сейчас ей что-то сказать, что бы ты сказал? – неожиданно спрашивает отец, уже спокойно и без драматизма.

Хотя даже без драматизма как-то не по себе от этого вопроса, сопровождаемого чересчур внимательным и задумчивым взглядом.

Усмехаюсь.

– Давай без всей этой сопливой херни, – пренебрежительно пресекаю его попытку расковырять, что у меня внутри, или ради чего он там эту банальщину затеял. – Что хотел сказать, я ей уже сказал.

– А вот я не успел, – с тихой серьёзностью говорит он.

Я вздыхаю, не зная, что тут сказать. Не думаю, что по вопросам скорби по человеку нам стоим друг другу сеанс психотерапии устраивать. У каждого свои воспоминания, своя потеря, своё пережитое. Обсуждать тут нечего, то, что касалось обоих, уже вывалено.

– Могу оставить вас, – как-то отрешённо предлагаю.

Само вырывается и не уверен, что уместно. Но, как ни странно, оказывается в самую цель. Отца прорвало не только ко мне. И если мне стало легче, ему – ещё нет.

– Да… Дай мне пару минуток.

Не ожидал, что когда-то отец станет одним из тех, кого разговор с памятником успокоит. А ещё не думал, что восприму это совершенно естественно, но сейчас и вправду всё именно так, как должно быть.

Решительно выхожу. Неважно, что он ей скажет. Это меня уже абсолютно не заботит, всё нужное мы уже сказали друг другу. И всё это, так или иначе, в присутствии матери было. Получается, что вместе отпустили.

Давно не чувствовал такой лёгкости… А дома, к тому же, Настя ждёт.