9. Роман

Вечер на террасе пропитан глубокой и искренней любовью.

К шашлыку.

Я молчу, с кровожадным видом пилю мясо и бросаю в Алису острые, как метательные ножи, взгляды.

Сегодня она в белом. Строгая блузка и прямая юбка по колено. Волосы аккуратно уложены в пучок-фигушку. По лицу не скажешь, что накрашено. А по впечатлению — скажешь. Красивая девочка — Алиса. Породистая. Не в папу. Грациозная и ледяная, как снежная пума. Напряжённая, как взведённая пружина. Пропитанная ложью, как пьяница спиртом.

Алиса делает вид, что на ночь ничего, тяжелее одуванчиков, не ест. Потому лениво ковыряется в тарелке и старается не поднимать взгляд. Чем только сильнее распаляет моё внутреннее животное.

А животное я ещё то.

Мама болтает за всех.

Вадим Захарович Хорькевич умилённо улыбается.

Просто семейная идиллия.

— Спасибо, папа, было очень вкусно. Можно я пойду? — говорит Алиса и складывает столовые приборы. — Мне готовиться нужно, — с нотками вежливого сожаления поясняет она для мамы.

Хорёк Захарович недовольно хмурит брови, демонстрируя, что не в восторге от поведения дочери.

Это он ещё не знает, что она вытворяла на трассе!

— Конечно-конечно, иди, Алиса. Бедная девочка! — обращается мама к Гольцову. — Это же такой стресс!

Алиса сокрушённо кивает. Да-да! Такой стресс!

Но она его неплохо снимает!

Завравшаяся девица поднимается, и я подскакиваю следом:

— Я тоже, с вашего позволения, пойду. Сегодня только вернулся из командировки. Два дня за рулём. Очень устал. Алиса, вы меня не проводите? Боюсь заблудиться, — делаю я хозяину намёк на комплемент о размерах. Пусть даже и дома.

— Алиса, будь добра, — с нажимом произносит приказ Вадим Захарович.

— Хорошо, папа, — проявляет покорность моя недавняя попутчица.

Я позволяю ей пойти первой и отправляюсь следом. Когда дверь на террасу закрывается за нами, нагоняю, дёргаю и прижимаю руки к стене по бокам от головы.

— Ничего не хочешь объяснить, сестрёнка?

Мои губы почти касаются её волос. У Элис фруктовый аромат, который совсем не идёт её пакостной натуре. Но меня всё равно ведёт.

Потому что я — животное.

И к женщинам отношусь потребительски.

А её напряжённое тело так и требует: «Употреби меня!».

Или это моё напряжённое тело требует: «Употреби её! Употреби прямо сейчас, пока она не заехала коленом между ног».

— Ничего, — спокойно говорит она, глядя мне в глаза.

Из неё получится хороший адвокат. Продажный и беспринципный, как все хорошие адвокаты.

— Когда это я тебя насильно удерживал?

— Сейчас. — Она поворачивает голову в сторону левого запястья.

— Сейчас я тебя не удерживаю, — поясняю. — Сейчас я тебя задерживаю. До выяснения обстоятельств. Ты не путай горькое с твёрдым.

— Твоё твёрдое, — Элис трётся о мой припухший член, — совсем не горькое.

Вжимаюсь в неё сильнее, ощущая грудью упругие буфера. Наклоняюсь и быстро целую, прикусывая её нижнюю губу.

— Это предложение о сделке? — шепчу ей в рот.

— Какой сделке? — отвечает она хрипловато.

— Я не говорю твоему отцу, какой плохой девочкой ты была сегодня ночью, а ты меня за это благодаришь.

И тыкаюсь внизу, намекая на способ благодарности. Хотя он и так очевиден.

— А завтра ты будешь шантажировать меня тем, какой плохой девочкой я была сегодня? — усмехается она.

— Так далеко я не заглядывал. Но мне нравится ход твоих мыслей.

— Я с шантажистами переговоры не веду. — Она пытается резким движение вырвать руки в надежде, что я расслабился.

Ха! Я по граблям не ходец!

— Не умеешь? — подначиваю я. — Ты же будущий адвокат! Тебе положено уметь договариваться со всеми.

Элис изображает задумчивость, отлипает от стены и тянется к моему уху.

— Значит, компенсацию?.. — шепчет она и прикусывает мочку.

Я сглатываю набежавшую слюну:

— И объяснение.

— Или компенсацию, или объяснения, — вступает Алиса в торг. Нет, правда, вырастет акулой!

— А чему равна вероятность того, что объяснение окажется правдой? — Я дую на ей лоб, шевеля тонкие молодые волоски.

— Она существует и отлична от нуля, — успокаивает меня Алиса.

— Ну тогда…

Со стороны сада слышаться приближающиеся голоса. Я быстро отпускаю её руки, с мясом отрываю себя от ладного женского тела и спешу навстречу идущим с террасы.

Мы сталкиваемся с Хорьком и мамой в дверях.

— Нашли? — уточняет с ходу Вадим Захарович.

— Да, спасибо. Но понял, что мне не спится. Можно погулять вокруг дома?

— Конечно, Роман.

— В саду качели стоят. Поукачивать? — не удерживается от шпильки мама.

— Благодарю, ма. Ты такая заботливая! Вам так с ней повезло! — восторженно уведомляю Хорька и быстро выскальзываю на террасу, откуда в сад ведёт лестница.

Пиджак, который мама забрала из моей квартиры, оказывается очень кстати. На улице ощутимо посвежело. Однако я иду по периметру, наблюдая за окнами.

На втором этаже в комнате с балконом вспыхивает свет. Через тонкую ткань портьеры тёмным силуэтом просматривается женская фигурка, слишком изящная, чтобы принадлежать моей родительнице.

И мама была сегодня в платье, а не в блузке.

Стою под окном и смотрю, как силуэт наклоняется, чтобы стянуть юбку через низ. Расстёгивает пуговки блузки и спускает её с плеч. Как тянется руками за спину, туда, где обычно находится застёжка от бюстгальтера, и его тень улетает куда-то в сторону.

…Интересно, она в трусах или нет?

Силуэт Алисы смещается в соседнее окно, также задёрнутое шторой, и садится.

Она в таком виде решила готовиться к госам?!

Оригинально.

Внутри всё зудить прямо сейчас забраться на балкон и заглянуть внутрь. Нет, я видел, как она снимала юбку и всё остальное… Она просто решила меня подразнить.

Ладно. Пусть дразнит.

Я оглядываюсь и вижу садовые качели под навесом. Мама угадала, куда я, или здесь и угадывать не нужно было?

Сажусь.

Качаюсь, в надежде увидеть продолжение. Но Алиса не спешит меня радовать, а вечерний холодок, напротив, норовит показать, кто здесь хозяин, и прогнать чужака.

И я иду в свою гостевую спальню.

Мне совсем необязательно требовать компенсацию прямо сейчас.

Можно подождать, пока кое-кто расслабится.