Глава 19

Лязганье цепей разносилось по заполненной народом улице. Кентавр, стреноженный, шагал с трудом, спотыкаясь о камни, волоча за собой тяжелую круглую гирю. Свалявшиеся от крови белокурые волосы налипли на влажный лоб и иссеченную глубокими бороздами спину. На окровавленной груди, на грубой веревке висел отсеченный фаллос кентавра. Между мощных грудных мышц конского тулова кровь тонкой струйкой стекала до сих пор. Это свидетельствовало о том, что кара настигла лишь несколькими часами ранее, и конечно же все вокруг понимали, что это наказание за супружескую измену. И видимо, супруг не поскупился на него, потому как впереди кентавра шла молодая черноволосая девушка, лишенная одежды. Она даже не пыталась прикрываться руками. Высоко поднятая голова, ни капли сожаления в глазах, что сейчас походили на кошачьи. И только рубящий воздух свист розог разгонял тишину. Тихий ох сорвался с губ Халисы, и на ее ступнях появился еще один тонкий красный след. Крови пока не было, но народ знал, что не все могут пройти путь через город и остаться в сознании после того, во что превратится подошва уже через несколько десятков метров. Кентавр дергался каждый раз, когда удары опускались на белые ноги девушки, и морщился от боли, будто пропуская ее через себя. Ошейник, что был надет на его шею, украшенный с внутренней стороны заостренными шипами, при каждой попытке приблизиться хоть на короткий шаг к девушке впивался в шею, не только причиняя боль, но и удушая. Слуги, что вели осужденных, четко контролировали процесс наказания и ускорить шаг никак не позволяли. Приговор есть приговор.

Уже прошли полпути, когда Халиса упала на колени. По ее щекам текли слезы, а в кровь искусанные губы облепили назойливые мухи. Ступни превратились в одну сплошную кровоточащую рану, и девушке уже невыносимо больно было наступать на них.

– Не останавливай, ползи, – прохрипел кентавр, когда, дернувшись в очередной раз, был остановлен натянутыми до предела веревками.

И девушка поползла, потому как останавливаться не имело никакого смысла, палачи, что секли ее ноги, забьют до смерти. Дорожная пыль липла к ее влажному от пота телу и мокрому от слез лицу. Вдохи и выдохи сопровождались стонами боли.

«Нужно стонать, – думала девушка, – так легче».

И стоны из ее груди стали литься непрерывно.

Народ тихо наблюдал. Лишь изредка из толпы вылетали проклятия и осуждения в сторону приговоренных. Ажиотаж среди людских масс начался тогда, когда впереди показались городские ворота. Толпа загудела. Все чаще стали сыпаться проклятия, все чаще звучали выкрики недовольного люда. Арман напрягся. Он знал, что за этим последует, и лишь внутри молил Халису, чтобы та не сдавалась, чтобы выстояла, а уж он-то позаботится потом о ней.

Первый камень ударился о дорогу в нескольких сантиметрах от кентавра. Всего лишь миг, и уже град камней посыпался на изгнанников, никак не задевая охранников, что вели их по обе стороны. Арману камни хоть и приносили боль, но все же не такую острую, как Халисе. Девушка змеей начала извиваться на горячей от солнца дороге, стараясь увернуться, чтобы на ее и так измученное тело попадало как можно меньше камней, но это не принесло желанного результата. На коже то тут, то там тут же проступали багряные синяки от ударов булыжниками, что все же нашли свою цель. Халиса шипела, рыдала, давясь слезами, но слова раскаяния так и не сорвались с ее уст. Арман тоже шел молча. Даже когда один из булыжников врезался ему в голову, он лишь слегка дернул ей в сторону. Любовники сносили страдания, стараясь не произнести ни слова. К воротам стражники их подвели, когда солнце поднялось уже над головами. Его жаркие лучи высушили всю влагу из покрывающей изгнанников крови, которая постепенно превратилась в уродливые корки, что почти полностью сковали тела кентавра и изменницы-жены Правителя. Он так и не показался ни разу за все то время, что шла процессия.

Когда, наконец, любовники оказались за воротами Адамаска, Арман сплюнул всю горечь, что образовалась у него внутри. С одной стороны он был рад, что все это закончилось, но с другой… Он глянул на Халису, что, чуть дыша, лежала возле его ног. Подхватил ее на руки и, прихрамывая на передние ноги, направился в царство богини зеленых лесов. К древу жизни. Да поможет ему Всевышний добраться туда быстрее, чем девушка испустит последний свой вздох, превращаясь в горстку пепла.

Когда Арман с Халисой добрались до зеленой опушки, сумерки уже опутали каждый ствол и травинку в живом лесу. Кентавр ступал как можно тише, стараясь не нарушать покой ночных жителей. Халиса издала надрывный стон.

– Потерпи, – прошептал приглушенным голосом Арман.

Даже в сгущающейся темноте было видно, что лицо девушки искажено муками. Кентавр оглядел ее тело все в кровоподтеках. Истерзанные ноги до сих пор кровоточили, оставляя на земле капли крови, и это было плохо, это могло привлечь ненужных гостей, с которыми у Армана сейчас не было ни желания, ни сил встречаться.

– Осталось немного.

Девушка дернулась в его руках, словно куда-то хотела сбежать, а может, и спрятаться, но Арман лишь прижал ее к себе крепче.

Чем ближе Арман подходил к древу, тем насыщенней кислородом становился воздух, он словно вибрировал, вдалбливая в легкие больше воздуха, заставляя чаще дышать, и от того голова шла кругом. Раньше, когда он приносил сюда Хельгу, не замечал такого за этим местом. Воздух всегда был разряжен, ни малейшего намека на то, что где-то рядом находится сгусток жизненной силы.

С каждым шагом становилось идти все сложнее, а кровь, что капала с раненных ног Халисы, вдруг потекла тонкими струйками и, достигая земли, тут же впитывалась в нее, не оставляя и следа.

В голове кентавра что-то щелкнуло, и он решил, что зря сюда пришел, что помощи, здесь скорее всего не получит. Ведь Халиса – это же не дочь дриады или зеленой богини. Он замедлил шаг и хотел было повернуть назад.

– Я вижу, ты сегодня принес не мою Хельгу, – голос сатира раздался где-то сверху, над головой.

Кентавр глазами попытался выискать козла средь раскидистых крон деревьев, но того нигде не было видно.

– Теряешь хватку, кентавр, – в тоне явно прозвучала насмешка, и прямо перед носом Армана приземлился сатир. Земля чуть дрогнула, когда о нее ударились его ноги.

Арман прижал ношу к себе, а сатир, словно дикий зверь, потянул воздух, внюхиваясь в него.

– Свежая кровь, – он начал обнюхивать Халису. – Принес ее древу?

Девушка, словно почувствовав опасность, пошевелилась в руках кентавра.

– Нет, мы уходим, – ответил он и сделал шаг в обратном направлении.

«Найду какой-нибудь другой способ», – убеждал себя Арман, хотя инстинкт подсказывал, что Халисе нужна помощь немедленно. Либо она умрет от кровопотери.

– Она не доживет до утра, – подтвердил его мысли сатир, – слишком мало духа в ней осталось, но и древо может не помочь тебе, – он хитро взглянул на Армана. – А где Хельга?

– Зачем она тебе? – вскинул брови Арман. – Она – игрушка Повелителя, его подарок, так что ты не раскрывай рот на то, что тебе не принадлежит и вряд ли будет, – кентавр перевел дух и приказным тоном потребовал: – Отведи меня к древу.

– Командовать будешь у себя во дворце, – сказал сатир и осекся. Его глаза загорелись желтыми бликами, в точности как у дикого зверя, и в них Арман увидел догадку. Сатир пружинистой поступью обошел кентавра и снова втянул воздух. А потом громко засмеялся.

– А ты не такой уж и простой кентавр, – сквозь смех проговорил сатир. – Трахал, что ли, рабыню Шейха? – и снова ночной лес пронзил раскатистый смех сатира.

– Следи за своим языком, грязное лесное отродье! – вырвался рык из груди кентавра.

– Это ты следи за языком, – тут же парировал сатир, – это тебе нужна моя помощь, это твоей спутнице плохо.

– Просто отведи меня к древу, – прошипел кентавр.

Он чувствовал, что нужно поторопиться, ведь Халисе с каждой минутой становилось все хуже, потому как токи ее жизни становились слабее, об этом можно было судить не только по бледной коже, но и по грудной клетке, что еле заметно поднималась под черной россыпью волос.

– А что с Хельгой? – не унимался сатир, все больше раздражая Армана, словно специально выводя из себя.

– Я думаю, тебе больше не удастся поласкаться с нимфой, – сказал кентавр и с наслаждением пронаблюдал за произведенным эффектом.

Лицо Фирса вытянулось, и на нем застыла маска смятения.

– Шейх сделал ее своей игбал.

Это было для сатира словно удар под дых, его лицо исказилось словно от пощечины.

– А просто так игбал рабыни не становится, ты же понимаешь это?

Еще одна пощечина на расстоянии исказила лицо парня. Он на несколько минут задумался, размышляя над сказанными словами.

– Ты, видимо, ошибся, кентавр, – бесцветным голосом проговорил Фирс, развернулся спиной к собеседнику и быстрым шагом направился в чащу леса. – Пошли, – коротко бросил он через плечо.

Кентавр усмехнулся. Вот что делают женские особи с такими мужчинами – превращают их в зависимых существ.

Фирс неожиданно остановился, и Арман чуть не сшиб его с ног.

– Когда снова привезут Хельгу? – прозвучал вопрос, в котором слышалась надежда.

– Теперь я не вхож в свиту Шейха, как ты мог заметить, – прямо сказал Арман, – и сказать точно тебе ничего не могу.

Сатир снова зашагал вперед.

– Мне нужно ее увидеть, – проговорил он на ходу.

– Как я тебе уже сказал, теперь Повелитель вряд ли отпустит ее одну в лес, – кентавр многозначительно посмотрел на сатира, – так что гряз… – он запнулся на полуслове, – так что, сатир, теперь тебе развлекаться придется только с местными дриадами, а Хельга, отныне полностью во власти Шейха.

С каждым произнесенным словом Арман видел, как напрягаются плечи Фирса, как мышцы, что перекатывались от каждого его шага, будто наливаются силой, становятся бугристыми и распирают тонкую кожу.

– Мне нужно увидеться с ней, – полурык, полушипение донеслось до ушей Армана.

– Сатир, долго еще?

Как только Арман произнес эти слова, словно по мановению волшебной палочки, перед ним выросло оно, древо жизни. Конечно же, Арман никогда бы не подумал, что оно выглядит именно так. Хельгу они всегда оставляли на алтаре из моховой подстилки на корневищах огромного раскидистого дерева, и оно как раз-таки очень походило на исцеляющее древо. А здесь выжженная молнией старая коряга, посреди которой была огромная расщелина, совсем не подходящая для возрождения к жизни, но мягкий желтоватый свет, что теплым облаком окутывал его крону, придавал ей загадочный вид.

– Это древо? – решил все-таки уточнить Арман.

Фирс посмотрел на него и вздернул брови.

– Да, – коротко ответил он, но в глазах застыла недосказанность.

– Что? Говори, – Арман не мог уже смотреть на то, как мучается Халиса.

– Ты должен знать, что древо это создано матерью-богиней лесов и помогает оно восстанавливать силы и дух нимфам и дриадам, но может сделать исключение и помочь лесным обитателям. Кто она? – он кивнул на Халису.

– Хадин Шейха, – коротко ответил Арман.

– Я предупреждаю, а ты делаешь выводы. Она может и не выдержать, если слаба духом, и за это древо может забрать ее жизнь. Так как она сейчас пребывает без памяти, это решение в твоих руках, но, – он взглянул исподлобья, – ей терять нечего, она все равно долго не протянет.

Арман тянуть не стал. Повернулся к коряге, а она словно ожила. Видимые импульсы, что исходили от нее, пока не досягали Армана, но он чувствовал их зов. Слабое до этого свечение облака переместилось в расщелину, подсвечивая ее изнутри и маня к себе, обещая умиротворение и покой. Первый шаг к древу дался кентавру с большим трудом, со вторым он уже будто погряз в слое тягучего меда. Тело Халисы начало извиваться в его руках. Она выгнулась в ему навстречу, закинув голову к земле. Надрывный стон, и тело вытянулось в струну. Арман еле удерживал ее на руках. Еще шаг, и неведомая сила вырвала из его рук тело девушки. Халиса исчезла в расщелине древа. Арман только и успел, что поймать воздух перед собой, открыл и закрыл рот. Все наваждение исчезло вместе со свечением. Древо снова превратилось в неприметную корягу, поросшую толстым слоем мха.

– Теперь остается только ждать, – раздался голос за его спиной.

– Сколько ждать? – спросил Арман.

– Ну, этот вопрос точно не ко мне, – тут же ответил сатир. – Скажи, что с Хельгой?

– Я тебе уже сказал, – устало проговорил Арман. Только сейчас он почувствовал, насколько болит его тело и тулово. Только сейчас понял, что смертельно устал, и, повалившись на передние ноги, тяжело опустился на землю рядом с искореженным стволом. – Хамас ее больше не отпустит, это то, что ты должен уяснить. Соваться к нему уж явно не стоит, тебе не выстоять против него, да и есть ли смысл, когда Хельга сама…

– Нет, молчи! – перебил его сатир. – Откуда ты можешь знать, сама она, или он ее заставил?

– Поверь, я знаю, – ответил кентавр.

– Тебе нужно к лекарю, – злая ухмылка искривила губы Фирса. – Такие раны, – он кивнул на пах, – просто так не заживают.

Развернувшись к Арману спиной, сатир сделал несколько шагов в сторону леса и растворился в темноте.

Да, парню, конечно, не повезло. Но как ему объяснить, что Хельга теперь под властью Шейха? Что теперь даже невинные шалости, что они себе позволяли, не останутся незамеченными? Это Халиса умела скрывать мысли и даже научила Армана это делать, но против Шейха ему все равно было не выстоять. Скрывать удавалось лишь потому, что Хамас и не подозревал, что за его спиной кентавр развлекается с его хадин, которая и сама-то была не против. После того, как Хамас раскушал Халису сам и сделал ее своей игбал, тяга любовников друг к другу лишь возросла. Запрет только усилил влечение, но Халиса еще и мстила Шейху за то, что хотела быть единственной, а Хамас не соглашался, не позволял надеть на себя оковы. Арман же лишь брал то, что ему предлагали, и только. Но теперь он понимал, что вся эта затея была пустой. Халиса никогда бы не вызвала в Повелителе ту страсть, какую в последнее время он наблюдал по отношению к нимфе, но по-другому и не могло быть. Он и сам почувствовал ее притягательно-манящие импульсы, что током мормиры [электрическая рыба] пробивают все тело, так и хочется прикоснуться к ее бархатной коже с фосфорным свечением и к волосам, что водопадом рассыпаны по ее плечам. А ее зеленые глаза так и затягивали в омут наслаждения. Так что этому сатиру можно было только посочувствовать, ведь больше до ее тела ему не удастся добраться.

Арман криво усмехнулся то ли от того, что все тело выворачивалось от боли наизнанку, то ли от того, что предал ради похоти Повелителя, который спас его и, можно сказать, подарил второй шанс на жизнь. Кто знает, что могло бы с ним случиться, если бы его нерадивая мать не принесла бы сверток с младенцем к Хамасу.

Все же усталость одолела кентавра, а боль вымотала, и Морфей утащил его сознание в царство сна.

– Вставай!

Армана толкнули в бок, и он поморщился от боли. Разлепил глаза. Сатир стоял перед ним, заслоняя солнечный свет.

– Чего тебе? – проговорил кентавр.

Морфей сегодня был к нему благосклонен и подарил спокойный целительный сон.

– Ну, не знаю, – протянул задумчиво сатир. – Мне ничего не надо, а вот той, что сейчас готова выбраться наружу, будет нужна помощь.

Фирс только договорил, а Арман уже поднялся на ноги и обернулся к древу. Оно предстало перед ним во всей своей красе. Широкий необъятный ствол весь был испещрен мелкими трещинами, понизу древо было укрыто толстым слоем мха, и с одной стороны корни, что вылезли наружу, укрывались мшистым покрывалом, напоминая алтарь. Именно на него Арман и приносил Хельгу. Ветви, уходящие высоко ввысь, были густо усыпаны зеленой листвой, и повсюду раздавалось многоголосое щебетание.

– Но как? – Арман глянул на сатира.

Тот пожал плечами.

– Подойди ближе к стволу, – только и сказал он.

Арман сделал несколько шагов и вовремя. Из коры начался прорисовываться силуэт девушки. Древо словно изрыгивало ее, пытаясь вытеснить инородное тело из себя. Арман протянул руки, и в тот же миг его ладони схватили девичьи. Удлиненные пальцы Халисы обвили мужские ладони, и он медленно начал вытаскивать девушку из коры. Сердце в его груди замерло на те долгие секунды, пока стан любовницы отделялся от ствола. Лицо, обращенное к нему, казалось одновременно и до боли знакомым, и в тоже время чужим. Арман не знал, как себя вести в этот момент, как реагировать на изменения Халисы. Ее тело до сих пор находилось в лоне древа, но вот то, что вырвалось наружу, покоробило. Заострившееся лицо девушки было так близко от лица Армана, что он невольно отшатнулся. Халиса смотрела на него взглядом, полным непонимания. А кентавр разглядывал новую ее. Глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели так внимательно, что он не знал, куда себя деть, а еще недавно соблазнительные губы теперь превратились в тонкие полоски. Из-под верхней губы виднелись два острых клыка, а нос теперь обозначался двумя носовыми дырочками, которые при вдохе и выдохе закрывались перегородками-мембранами.

– Что не так? – шипящим голос произнесла девушка, и двойной язык показался изо рта.

– Вот это да, – выдохнул сатир за спиной Армана. – Она же настоящая горгона, – прошептал он кентавру на ухо.

Арман и сам видел это. А Халиса до сих пор не осознала, что с ней происходит. Чешуйчатое тело никак не могло выбраться из древа, словно то не хотело отпускать на волю монстра, не отдавало оставшуюся часть туловища змеи.

– Лучше беги, – сказал сатир и попятился назад, – а то, может, в ней проснется дар превращать в камень людей?

Кентавр отдернул руки от Халисы.

– Арман, – снова шипящий голос резанул слух, и он сделал шаг назад.

– Прости, – проговорил еле слышно, – но я не могу.

Он развернулся и во весь опор помчался прочь.

– Арман! – звал его теперь уже незнакомый голос.

Мужчина мчался до тех пор, пока воздух не начал резать легкие. Только тогда он замедлил шаг.

– Что я наделал? – вслух проговорил он.

– Хотел спасти? – тут же ответили ему вопросом из-за спины.

Кентавр обернулся, все тот же сатир сидел на пригорке.

– Отстань, – выдохнул Арман. – Ты не понимаешь.

– Ну, почему же, я все понимаю, – тут же нашелся сатир. Улыбка вдруг озарила его лицо, обнажая ряд ровных зубов. – Теперь горгона будет жить у древа? Как ты думаешь?

Арман смотрел на сатира и не понимал, к чему тот клонит.

– Хамасу рано или поздно все равно придется вернуться сюда с Хельгой, но вот незадача, – теперь его губы скривил злобный оскал. – Теперь возле источника живет зловещая горгона, и я так понимаю, это жена Хамаса? От нее за версту несет его запахам, – он брезгливо сплюнул на землю. – Вот тогда я и заберу то, что он пытается отнять у меня.