Глава 41. Ян

Похороны Дементьева назначены на двенадцать дня. Собралось не сказать, чтобы много людей. Пара дедов, столько же старух. Лика и я. Пожалуй, это все. Старик был тем еще гандоном. И это не мое мнение, а слухи. А ими, как известно…

Я не привык кого-то жалеть или сочувствовать, не обладаю объемным спектром чувств, но в груди клубятся и жалят змеи, когда смотрю на куклу. Ее не узнать.

Привычно зарядил дождь. Назойливый, холодный. Мне неуютно. Терпеть не могу кладбища и все эти процедуры с погружением гроба и киданием земли. Нужно увести Лику отсюда поскорее.

Отвлекаюсь на телефонный звонок. Отцу надо ответить. Время передачи документов поджимает, и он ждет от меня не просто результатов, а настоящих бумаг, переданные из рук в руки.

– Твоя работа? – спрашивает, намекая на смерть Дементьева.

– Нет.

– Мерзкий был тип. Еще когда завод работал. Такой правильный, что мне хотелось его прибить. Заяву на тебя хотел катать, что пролез и поджог устроил.

Повернувшись лицом к Лике, обнаруживаю ее сидящей на корточках. Ее ладони на земле. Она плачет. Плачет так, что хочется закричать и остановить ее лить эти дурацкие слезы. Они ей не идут. Она с ними слабая, безвольная. Никакая! А так нельзя.

– Ты тут?

– Да-да.

– Дожми ты уже эту девку, Ян! – отец на пределе. Последний раз, когда он повышал на меня голос, был очень давно. Я был ребенком. – Мне нужны бумаги. У этого старика заначено что-то такое, что даст деньги на наш завод.

– Поджог, кстати, Раф устроил.

– Да знаю я. Твой брат мне рассказал тем же вечером.

– Гаденыш. Я все годы его покрывал.

– Не злись на него, вы были детьми. Ладно… Сын, счет идет на дни. Потом твоя роль в этом деле прекращается.

Лика кутается в мою толстовку. Такую же черную, как и моя душа. Наблюдаю и думаю: «Отец явно не оставит мою куклу в живых».

– Понял, – бросаю и скидываю звонок.

Под завывания куклы, когда гроб кладут в вырытую накануне яму, подхожу и поднимаю Лику, схватив за рукав и локоть.

Он же просто умер! Дементьев был старым и больным. Его не мучили и не убивали часами и не скинули к воротам дома. Зачем так страдать?

– Идем, – прошу довольно ласково, на мой взгляд.

Кукла мотает головой. Я всерьез испугался, что ее голова оторвется.

– Вставай!

– Иди ты в черту, Борзов. Лучше бы ты умер. Сдохни! – кричит. Вдали стая ворон взмывает вверх.

Резко отпускаю рукав своей же толстовки. Лика падает.

Мне будто бы больно. Сложно с чем-то сравнить, потому что физическая боль для меня естественна. А тут… Наточенные ножи загнали в сердце, и лютое жжение расползается, как яд. Получается, от тех змей, которые чувствовал, смотря на рыдающую Лику.

Приходится ждать, пока ненавистные завывания пройдут.

Отхожу от этой кучи и бреду между могилами, пока не оказываюсь напротив одной. Белый мраморный памятник и вырезанная фотография молодой женщины, черты которой стал забывать. Помню только бесспорно, что мама была очень красивой.

Большие глаза смотрят с памятника с нежностью. Ощущение, что именно так мама смотрела на меня. Мне же было шесть лет, когда ее убили. Убийц не нашли, или папа скрывает это от нас, что странно. Мы часть его империи, тайн между нами быть не должно.

– Привет, мам, – положив ладонь на мрамор, приветствую. Чувствую себя странно. Я не был на ее могиле хренову тучу лет.

Что говорить дальше, не знаю. Да и не верю во всю эту чепуху, что умершие смотрят на нас с небес. Сказки для праведных и безгрешных. А таких в моей жизни нет.

– У нас все хорошо. Но папа очень скучает, – все же продолжаю. – Мы все скучаем. Я, Раф. Ты бы полюбила Камиля. В детстве я называл его звереныш. К нему было не подойти, он даже рычал. Клянусь, – грустно посмеиваюсь.

Сложив ладонь в кулак, стучу по памятнику. Я стал все забывать. Последний раз я видел и обнимал маму семнадцать лет назад.

– Ты на нее совсем не похож, – оборачиваюсь.

Лика все в той же черной толстовке и такого же цвета джинсах стоит у черной оградки. Смотрит злобно. Ее глаза заплаканы.

– Я знаю. Раф больше похож.

– И это неправда.

Обхожу могилу и останавливаюсь напротив Лики. Между нами оградка. Как символично. Мы же из разных миров.

– Готова ехать?

– Мне есть куда?

– Домой.

Это разве нужно объяснять, что она со мной? Она должна быть рядом! Когда ее нет, я готов убивать. Что-то есть в этой кукле, что делает из меня… Человека. Мерзкое чувство, противное мне, но оно вызывает зависимость. И если Лика только вздумает где-то от меня спрятаться, я сожгу все вокруг дотла.

– Ты же уничтожил мой дом, Ян.

Хочу воспротивиться.

Лика обвинила меня в том, в чем я не виноват. Ну правда! Я не убивал ее родителей и уж тем более не имею никакого отношения к инфаркту ее старика.

Куда проще свалить вину, да, кукла? Жить легче. Понимаю.

После убийства мамы я внутренне винил отца. Маленький мальчик его ненавидел, и кукла была права. Если бы мама не выбрала бы папу, она осталась бы жива. Но тогда и меня не было бы вместе с Рафаэлем.

– Твой дом со мной, – грубо цепляю ее подбородок.

Она стала неприручаемой, дикой.

– Пока я тебе нужна, да? А потом? Потом мой дом все еще будет с тобой? Или… Я не знаю. Убьешь? Отравишь? Отдашь своим охранникам?

Бесит.

Разве она не видит, как мне плохо? Как выворачивает, если противится мне, не подчиняется, самовольничает? Ее самодурство делает только хуже и мне, и ей!

Беру Лику за руку и тащу между могил. Дождь стал тише, небо просветлело. Кукла нехотя следует, но я все равно прикладываю усилия, тяну ее за собой.

Она беззвучно плачет, и я крепче стискиваю ее холодную ладонь. Пусть прекратит! Меня разрывает от всхлипываний, а что с этим делать или как успокоить – без понятия.

Открываю дверь в машине и заталкиваю непослушную, взбрыкнувшую куклу. Ну хоть сейчас не ерепенится. К дому подъезжаем спустя полчаса. Нам нужно было объехать город.

– Поднимайся, – пробивая руль взглядом, говорю.

Лика медлит. Кожей чувствую незаданные мне вопросы, но они так и не срываются с ее губ, покрытых слезами. На вкус, уверен, чистая, разъедающая соль.

Она выходит, громко хлопнув дверью, оставляя мне время, чтобы выкурить две сигареты подряд.

Когда кукла рядом, я почти не срываюсь на никотин, но нервы в последние дни ведут себя как «шестерки»: сдают. Меня расшатывает и мутит. Нельзя никому в таком признаваться, но я чувствую себя балансирующим на тонкой металлической нити. Это проявление слабости, за которую там, где я рос и сейчас живу, убивают. Для лидера и вожака – это верная смерть.

Лику нахожу свернувшейся калачиком на кровати. Ее спина и плечо дергается от всхлипов. Долго смотрю и все-таки ложусь рядом. Подвигаю трясущееся тело ближе к себе, заключаю в кольцо своих рук и носом скольжу по распущенным куклиным волосам.

– Дедушка в свой последний вечер рассказал, что спас тебе жизнь. Огонь почти сожрал тебя, – ее дыхание разорвано от истерики.

– Да.

– Если бы ты и правда умер, мы бы с тобой не встретились.

– Жалеешь, что я не сгорел?

– Не знаю. Сложно желать маленькому мальчику смерти, еще и такую страшную. Это грех. За такие мысли, наверное, и умереть можно. Господь накажет.

– Если ты умрешь, Лика, то только от моих рук.

Говорю правду. Лика поворачивает голову, наши взгляды мимолетно встречаются. Я более четко осознаю, что убью ее лично, но не дам сделать это кому-либо еще. Как жить потом мне – большой вопрос. Я увяз в своей жертве наглухо.

– Я буду защищаться, Ян.

– Это правильно, – целую во влажный лоб. – Борись до последнего.

Не уверен, что Лика восприняла мои слова и наш короткий разговор всерьез. Она сейчас немного не в себе от горя. Но если Господь есть и он иногда меня слышит, то ради Лики я надеюсь, что он даст ей сил бороться и стоять против меня до конца.