Глава 42. Лика

Я теряю счет в днях. Вчера был еще вторник, а сегодня, посмотрев в телефон, читаю «пятница». За окном вечные сумерки, и льет дождь. Он идет не переставая, сильно, продавливая барабанные перепонки своими ударами по крыше шиномонтажки.

Мерзну.

На работе я не была, и все происходящее в моей жизни видится пустым и неважным. Наступающий день еще с вечера начинает казаться наказанием. Борзов прав: я кукла. Теперь это четкое ощущение преследует меня, а я не противлюсь ему. Кукла, значит, кукла.

Мама, папа, затем дедушка… Он был строг, упрям, приверженец старых правил и традиций. В чем-то с ним было очень тяжело, но я его любила. Мы были семьей. Да, нас всего двое, но у нас свой мир с вечерним чаем и вареньем после ужина, с походами в магазин за продуктами и спорами там, с беседами под завывания вьюги за окном.

– Ты почти ничего не ешь, – устало и раздраженно говорит Ян, останавливаясь в дверях.

Переворачиваюсь с бока на спину и быстрым взглядом очерчиваю мощную фигуру Яна. Он в брюках и без футболки. Рисунки татуировок играют со мной, извиваясь, корчась и пугая.

– Не хочу.

Он недовольно и шумно вздыхает.

– Ты в курсе, что человек должен есть?

– Я не человек, – прикрываю веки.

– Помнишь, как я кормил тебя силой? Повторить?

– Мне все равно, Ян.

Уношусь куда-то. Это не сон, не дрема. Нечто похуже, потому что я вижу только черноту, а чувствую леденящий холод.

И вдруг меня отрывают с мягкой поверхности кровати. Распахиваю глаза и врезаюсь взглядом в искореженное гневом лицо Борзова. Он взял меня за предплечья и трясет, как мешок. Никотиновое дыхание опаляет мои щеки. Ян смотрит свысока и словно брезгливо.

Слезы вновь стягивают горло. Им нет конца и края.

– Ты думаешь, у тебя одной в этом мире умер родитель? Твоя скорбь нужна разве кому-то, кроме тебя и твоего эгоизма? Прекрати, слышишь? Заканчивай свои страдания! – говорит близко. От него пахнет спиртным.

Поджимаю губы и хочу отвернуться, но Борзов держит меня так крепко и уверенно, что удается едва.

– Если сейчас за тобой придут Московские, ты даже защититься не сможешь. Тебя убьют в первую же минуту.

Вспомнила рыжего, его угрозы. Страх по каплям попадает внутрь, дыхание сжимается, и вдохи звучат прерывисто. Моя никчемная жизнь по-прежнему в опасности.

Угроза Рыжего отчасти сбылась. Мой дед ровно на том месте, куда хотел его поместить тот урод. Желание убивать вновь прорастает.

– Попробуем снова. Ты почти ничего не ешь, – вскидывает подбородок. Я должна воспринимать слова Яна как вопрос.

– Я бы поела супа, – заикаясь, говорю.

Борзов отпускает меня и беззвучно уходит. Я сажусь на кровать, обняв себя руками и иногда растирая предплечья. Бандит не перестает ставить на мне отметины. Не своими губами, так пальцами.

Психолог, конечно, из него так себе. Жестокий он, очень жестокий. Но не получается представить, как бы я справлялась со всеми событиями одна. Начиная с инфаркта дедушки, Ян зримо и незримо рядом. Кружил хищной птицей, которая не оберегает, но не дает другим полакомиться. В его мире, уверена, это называется заботой.

Выйдя из спальни и пройдя на кухню, чувствую запах куриного бульона. Во рту скапливается слюна, а живот урчит. Я на самом деле оказалась голодна.

– Я бы хотела сегодня поехать домой, – говорю, коротко взглянув на Яна.

Надеюсь, он начнет уже понимать, что мой дом – не здесь. И никогда не будет.

– С ночевкой, – заканчиваю свою просьбу. Думается, я вложила в нее всю уверенность и имеющуюся во мне твердость. – Пожалуйста, Ян.

– Ешь, – кивает на тарелку.

Дальше наш обед или ужин, не помню, который час, проходит в молчании. Глупо, наверное, себя чувствую, ожидая ответа от Борзова. Настолько привыкла, что мои действия должны быть с ним согласованы, любое неподчинение – и я готовлюсь к буре из его реакции и моих ответных ударов.

Переодеваюсь в спортивный костюм, на ноги надеваю кеды, которые мне купил Ян. С вешался стягиваю его же черную толстовку. С ней я провела несколько дней. Запах Борзова смешался с моим, этой смесью и дышала. Она успокаивала.

– Пока, – бросив, открываю дверь.

В глубине души становится еще хуже. Не понимаю, что происходит со мной и моим телом. В голове каша. Молчание и ноль действий со стороны Яна и вовсе заставляет остановиться и окинуть старую шиномонтажку взглядом.

Бандит стоит у открытой двери, убрав руки в карманы.

– Сможешь отвезти меня? – спрашиваю, оттягивая длинные рукава сильнее.

Ничего не говоря, Борзов скрывается и спустя минуту, уже в футболке и кожанке, выходит, захлопнув дверь. Он проходит мимо, и в меня летят пары его ярости. В этот раз он дает ей воли. Будто запретил кто, или это хитрый ход, не вызывающий у него восторга, но необходимый.

– Спасибо, – быстро поблагодарив, отворачиваюсь.

Родные стены встречают меня тишиной и мраком. Пахнет сыростью. Возникают стойкие ассоциации с кровью, но никакой крови здесь не было и нет. Это проделки больной фантазии и результат тесного общения с бандитом.

Когда-нибудь это сведет меня с ума.

Включаю свет на кухне и ставлю чайник на плиту. Дедушка всегда пользовался газом, когда грел воду.

Сев за стол обнаруживаю, что по привычке поставила две чашки, вместо одной. И вновь заливаюсь горькими слезами. Не продохнуть.

Уже позже решаюсь зайти в дедушкин кабинет. Пыльно. Многие книги сложены стопками, стеллажи полупустые. Все результат взлома. Я не успела убраться как подобает, а дедушка не успел заметить. Не уверена, что он бы справился с тем, что к нам проникли воры.

Беру тряпку, таз с водой и полку за полкой протираю от скопившейся пыли. Книги ставлю так, как они стояли до всех событий. Я все помню, потому что дед не любил менять порядок в кабинете, а я слишком часто была здесь, чтобы не обращать внимания на труды ученых и писателей.

Вот книги, которые дед доставал чаще других, вот полка с литературой по точным наукам. Пахнет старыми страницами и потерянным временем.

И вдруг… «Сказки».

Снова слезы, снова огромное соленое море.

Эту книгу дедушка читал мне, когда я была маленькой. В каждой я представляла себя принцессой. Они, кстати, не такие, как показывали в мультиках. Здесь принцессы более воинственные, самодостаточные, упрямые и гордые. Немного жестокие.

Раскрываю в середине, и мне на колени падают сложенные листы.

«Если меня не станет», – читаю первый.

Почерк деда узнаю с первого слова. Свободной рукой зажимаю рот. Всхлипы разрывают горло, а в легких сильный спазм. Задыхаюсь.

– Наверное, мое сердце не выдержало, если это письмо попало к тебе в руки. Я знал, что рано или поздно ты откроешь книгу, которую я читал тебе в детстве. Жуткие истории, но тебе нравилось, – делая частые передышки, читаю вслух.

Слизываю соль с губ и продолжаю.

Резко возникла необходимость о кого-то опереться.

Пробегаюсь взглядом по строчкам, вдавливаю ладонь в грудную клетку, иначе от волнения сердце выбьется наружу.

– У меня есть накопления, которые могут тебе пригодиться. Распорядись с умом.

Поворачиваюсь к старому сейфу. Грабители его открывали, и, уверена, не оставили и рубля.

Ошибаюсь, когда замечаю завернутые в старую бумагу в клетку купюры. Пересчитав, обнаруживаю чуть больше двухсот тысяч. Можно было бы поменять все окна в доме, дед!

Отложив письмо, берусь за другие два листа. Их край неровный, ободранный. Карандашом, который уже еле виднеется, разбираю много цифр, формул и текст. Прочитать можно, но понять смысл – нет. Это что-то на научном.

Полагаю, финальные правки к дедушкиному открытию.

Переворачиваю листы. Вижу свежую надпись шариковой ручкой и вновь дедушкиным почерком: «Тому, кому доверяешь».

Пульс бьется, разбивая кровь нестерпимым жаром. Щеки вспыхивают и горят. Перед глазами Ян.

От звонка в дверь подскакиваю. В горле от взволнованности сухость, больно сглотнуть, как и произнести беззвучное «кто там».

Грабители не стали бы звонить. Московские… Те давно бы выбили дверь, а меня… Собираюсь с силами. Борзов прав, с таким настроем я не выживу.

Приподнимаюсь на носочки, чтобы заглянуть в глазок. Черная кожанка, брюки. Мокрые от дождя темно-русые волосы, куча татуировок.

Открываю дверь, и она скрипит на весь подъезд.

– Я пришел к тебе. Пропустишь?

Отойдя в сторону, шире раскрываю дверь.

– Проходи.