Глава 49. Ян

Неделю назад

– Ян Леонидович, разрешите? – Камиль стучит и играючи-пафосно из-за приоткрытой двери спрашивает.

Звереныш.

Стискиваю челюсть от его показушного расслабленного состояния. Одет еще по-осеннему легко, когда утром стоял мороз.

– Тебе идет это место, кстати, – крутит головой в разные стороны, – стол, бумаги… Завод этот. Главное, до дома пешком можно дойти.

Откидываюсь на высокую спинку стула. Прищурившись, изучаю брата. Мы толком не общались месяца три. Ни с Камилем, ни с Рафаэлем. Отца я не видел вообще четыре месяца после того жуткого разговора после исчезновения куклы.

– Зачем явился, Кам?

Шум за окном ненадолго отвлекает. Ремонт и восстановление завода не прекращается ни днем, ни ночью.

– Переживаю за тебя. Как ты здесь один?

– Превосходно.

Я пиздец как устал. Стал неуравновешенным, озлобленным мудаком раз в десять хуже, чем был. Побег куклы вырвал мне сердце. Она это сделала, сука. Вырвала и разбила. Теперь ее нет… Но есть двадцать четыре часа пустоты и работы. Боль в груди нельзя заглушить ни литрами водки, ни тысячами сигарет. Проверял.

Боль есть, а ее нет. Лучше бы я пустил ей пулю в сердце.

– Отец спрашивал…

– Меня это не интересует. Завод мой, и я его не отдам. И если хочет что-то предложить, то пусть засунет свои предложения в задницу.

– Грубо.

– На хуй свалил, – открываю ящик и достаю полупустую пачку. Черт! Утром же покупал. Вкус никотина перестал чувствовать, во рту вечное жжение и мертвая соль, разъедающая язык.

– Я-то что тебе сделал, брат? – Камиль подрывается со стула. Вскакивает. Повторяю, и моя ладонь уже сжимает рукоятку пистолета и снимает предохранитель.

Во мне не осталось ничего человеческого внутри. Я как этот завод: бездушный, сгоревший, превращающийся в махину по производству миллиардов. Но могу стрелять, и не промахиваюсь.

– Вы бросили меня, – говорю, сцепив губы.

– Мы тебя не бросали. Это ты отказался от нас. Втемяшил себе в голову что-то, навыдумывал и потерял рассудок! Мы должны были потакать твоим безумствам, Ян?

– Да! Мы всегда так жили! Прикрывали друг друга, поддерживали. Верили!

Камиль отворачивается, а я продолжаю испепелять его своими безжизненными глазами. Я и с городом могу проделать то же самое, если кто-то посмеет перейти мне дорогу.

– Теперь свалил на хуй. И больше не приходи. Вы отдельно, я отдельно, – отодвигаю стул и отхожу к окну. Ремонт третьего блока на самом пике. К Новому году должны запустить тестовый прогон всех машин и станков.

– … Я ее видел.

В голове раздается звонкое, жужжащее эхо. Перед глазами плывет. Втянутый воздух вызывает блевотный спазм где-то в районе солнечного сплетения. Кишки все завязываются и затягиваются от конвульсий.

Сука. Сука. Су-ка-а-а!

– Ты оказался прав. Она жива, – бьет словами как тупым топором. В сердце, в артерию, в башку. Замахивается и острие вонзается в плоть: жива, жива, жива!

– Где? – коротко спрашиваю.

Рукоятку пистолета продолжаю наглаживать. У кого-то кошки с псами, а я у меня холодный «Макаров».

– Соседняя область. Городок на сорок тысяч человек. Двести километров от нас.

– Поехали, – стягиваю со спинки стула пальто и широким шагом иду на выход.

– Ниче, что сейчас девять вечера?

– Тогда повторюсь: на хуй пошел.

– Тварь, – ругается.

Машина стоит на новой парковке. Я поменял свой спорткар на высокий джип. Затонировал наглухо стекла, покрыл матовой пленкой кузов. По таким колдобинам езжу, что с низкой посадкой как-то глупо смотрюсь.

Камиль посвистывает, когда подходим.

– Не веди себя, как высокомерный гандон. Ты прекрасно знал, что у меня новая машина.

– Я не видел ее вблизи.

Кидаю ключи брату.

– Поведешь.

– Вообще-то, у меня планы.

Вновь достаю оружие из-за поясницы. Навожу на цель и снимаю предохранитель. Освещение новое, я вижу каждый волосок и щетинку на лице брата.

– Уверен? – провоцирует. Но взгляд изменился, а движения замедлились.

Мое сердце разбилось, и я ничего не чувствую, грозя пусть и неродному, но брату выпустить его мозги наружу. Покрытие жаль будет. Кровь очень плохо счищается.

– Вези меня к ней.

– Ты больной, Ян. Ты свихнулся на какой-то кукле!

Он делает шаг. Я стреляю. Пока в сторону. Ведь это был предупреждающий выстрел.

– Вези, – холодно повторяю.

Не знаю, что я буду делать, когда увижу беглянку. Что сказать, куда стрелять? Она же бросила меня, предала. Такое Ян Борзов не в состоянии простить, а таких, как она, закапывают в километрах десяти от города. В лесу, под сосной. Теперь уж точно.

Камиль ведет машину быстро по пустым, едва освещенным дорогам. Мы молчим и никакую из острых тем не поднимаем. Я не спрашиваю, как у него дела и чем занимался последние месяцы. Он, как верный звереныш, подчиняется приказам: отцовским, затем моим.

Через два с половиной часа мы пересекаем черту города, о котором я только слышал. Для нас это территория не просто чужая, она под властью других людей. И с ними мы далеко не друзья. Промелькнула мысль сменить номера, чтобы не светить свои. Ночь, мы одни разъезжаем по проспектам с раздолбанными в хлам дорогам.

У торгового центра всего в два этажа брат останавливается и ставит машину на «ручник».

– Здесь, – кивает на задрипанную вывеску «Цветы Надежды». – Я видел ее здесь. Она работает в цветочном магазине.

– Что еще? – впитываю глазами каждую мерзкую деталь этого места.

Я свихнулся, раз в закрытом салоне вдруг чувствую нежный запах роз.

– Ничего.

– Это точно была она? Ты не мог ошибиться?

Кам с возмущением зыркает.

– У меня идеальное зрение. Брат, – голосом выделяет обращение. Сейчас мы явно по разные стороны баррикад. Я пошел против отца, он остался верен, как солдат. Трусливый звереныш.

Открываю дверь, выхожу. Пахнет затхло.

Значит, здесь ты спряталась от меня? Что ж… Будем знакомиться заново, Дементьева Лика. Я – Ян Борзов, неуправляемый тип, забывший, что такое жалость, сочувствие и сострадание. Или постой… Я и не знал, что это за дерьмо. Ха-ха.

Ты будешь меня бояться сильнее, мечтать, чтобы пуля из моего пистолета быстрее врезалась в твое сердечко. Я буду тебя пугать, по каплям высасывать твой страх, питаться им как вампир, любоваться твоим падением. Ты узнаешь, какого это – разбивать чужое сердце.

– К отцу вези, – приказываю Камилю. Из пачки достаю последнюю сигарету и с удовольствием, которого не испытывал очень давно, втягиваю злостный и вкусный никотин.

Черт, да я улыбаюсь.

– Я тебе не извозчик, Ян, – сжимает оплетку руля, издавая скрип. Посмеивается, – я вообще мог тебе ничего не говорить…

– Не повезешь, тогда вали из тачки.

Где-то в памяти всплывают наши первые разговоры после появления звереныша у нас дома. Дикий, молчаливый, но орущий малец был типа обезьянки. Один раз он меня укусил. Кам постоянно звал папу. Я прокричал, что папа на работе, будет вечером, а он в меня игрушечную машинку кинул. Кажется, расцарапал мне лоб, и мы с Рафом закрыли звереныша в подсобке.

Камиль выкручивает руль и выезжает на дорогу. Еще через два с половиной часа мы оказываемся у ворот отцовского дома. На часах три утра.

С добрым утром, папа. Я пришел тебя убивать. Это ведь ты сказал, что Лика сбежала, а потом ее убили? Я же не справился.