Глава 42

Виктор Это должно было случиться намного раньше. Но произошло только сегодня. Неизбежно и запланировано. Я приехал в участок сразу же, как только Вера позвонила. Она буквально кричала, рыдала мне в трубку, что её заковали в наручники, увезли, обвиняют в убийстве, умоляет приехать и разобраться, потому что она натурально сходит с ума. Мне тошно принимать её немощный вид. Ещё с утра она светилась, дарила мне кокетливые улыбки, а сейчас на бледном осунувшемся от горя лице проглядывается каждая морщинка, возле глаз – следы от размазанной туши, а в их глубине плещется страх. Собственно, благодаря мне сейчас Вера пребывает в уязвленном разбитом состоянии, поэтому это вдвойне удручает. Облокотившись на узкую столешницу, Вера сидит напротив меня в клетке изолятора. Её большие серые, в тон казенным стенам, глаза кричат, что она напугана. Женские тонкие пальцы невольно подрагивают, как и подбородок. – Вить, мне страшно… – сглатывает Вера и трясет головой. – Они несут какую-то чушь. Закрывает лицо ладонями, всхлипывает. Я тяжело выдыхаю, меня неожиданно сковывает, хотя морально я готовился к этому моменту. – Соберись, – говорю ей, и в тоже время своим эмоциям. – Я уже позвонил адвокату. Ты выйдешь под залог. Её мало успокаивают мои слова. Паника не покидает, губы искусаны от нервов, они то и дело поджимаются от несправедливости: – Я ни в чем не виновата, зачем они держат меня здесь? У меня есть определенный ответ, который ей не понравится, но вместо него я спрашиваю: – Что говорят? Она шмыгает носом, и моргнув пару раз влажными ресницами, сумбурно рассказывает: – Непонятно откуда объявился водитель, который сбил машину Бориса и после скрылся без вести. Теперь сам пришел с повинной. Он говорит, якобы это я заказала его, заплатила большие деньги… Ты представляешь? – Ужас, – без эмоций протягиваю я. – Но я ничего такого не делала, я не способна на такую подлость, – вымученно кривит лицо Вера. – Это Лариса всё подстроила. – Считаешь? – Я уверена. Больше не кому. – Хм, разберемся, Вер, – нахмурившись, киваю я. От её жалкого вида внутри разливается свинец, не думал, что придется так тяжко. – У тебя будет лучший адвокат. Так что не переживай. – Вить… Её пальчики проходят между холодных металлических прутьев, тянутся ко мне и ждут взаимности. Вопреки всему, я касаюсь мягких подушечек, легонько сжимаю их. Вера тихонько улыбается в ответ. – Все будет хорошо? – спрашивает она. Мне больно смотреть ей в глаза. Но я все равно смотрю, потому что заслужил испытывать то, что сейчас разрывает меня изнутри. – Время, – неожиданно гаркает сзади «надзиратель». Нас шарахает друг от друга, слово током. Я встаю со стула и, прочистив горло от горчи, отвечаю на вопрос: – Когда-нибудь обязательно. Я уворачиваюсь от растерянного женского взгляда. Спрятав сжатые кулаки в карманах куртки, я покидаю изолятор с ужасным терзающим чувством в груди. Сам виноват. Ни подпусти Веру к себе ближе, чем должно, я бы не испытывал сейчас мук совести, мешающие закончить жесткой правдой всю эту сумасшедшую игру, которая вышла из под контроля. Еще неделю назад я не знал, что всё именно так обернется, я не был уверен в исходе, потому что сомневался, стоит ли продолжать игру. Именно сближение с Верой служили причиной этим сомнениям. Я недооценил её влияния на меня. Рядом с ней меня попускало, грубо говоря, я поплыл. Стал мягче что-ли, забыл о своей главной цели, просто наслаждался тем, что имею в моменте и, как дурак, потерялся в нем с головой. Звонок из больницы по поводу неумолимо ухудшающегося состояния здоровья отца сильно ударил мне по мозгам, и цель, которая мирно покоилась где-то на задворках сознания вылетела и начала долбить меня, что я забыл и попутал, чего я хочу на самом деле. Ради чего, я познакомился с Верой, усыновил чужого ребенка, и наворотил таких дел, что уму не постижимо. Остановиться на пол пути из-за пустых сердечных волнений, которые вероятно, являются ошибочными и временными? Нет, ни в этой жизни. Прости, Вера. Передав Веру под опеку адвоката, я уезжаю с участка и направляюсь в больницу. Уже в коридоре меня накрывает жгучей волной, это смесь ядреных чувств, вперемешку, от простого волнения до панической атаки. Даю себе время отойти, выпить воды из кулера и уверовать в то, что делаю всё правильно. – Как он? – перешагнув порог палаты, я бесшумно запираю дверь и сразу устремляю взгляд на кровать, где лежит отец. На нем маска и какие-то трубки, которые присоединены к пикающему аппарату. – Стабильно, – встает с места сиделка при виде меня. Поправив халат, накинутый на плечи, я подхожу к кровати. За последний год внешне отец постарел лет на десять, исхудал, щеки впали, плечи осунулись, кожа вместе с мышцами одряхла, седина вылезла, где только смогла. Болезнь нещадно жрёт его. Мне тяжело видеть его таким, и память автоматом отметает возможность зафиксировать его слабость, ведь меня с детства он – сильный, лучший, недосягаемый, неприступный, тот, чьей любви и внимания тщетно пытаюсь добиться. Честно? Я готов ради него на всё. Лишь бы он заметил и оценил. И я верю, что этот момент наступит совсем скоро. Пусть и на смертном одре, но он должен признать во мне любимого сына, это единственное противоядие для моей отравленной детской психики. – Что это? – киваю я на вещицу, лежащую на тумбе. – Фотоальбом. Смотрим, когда просит… – шепчет женщина. – Это поднимает ему настроение. – Правда? – Да. – Хм… Я открываю альбом и пролистываю страницу за страницей, тут он еще молодой – вероятно, снимки запечатлели его лучшие годы жизни. Здесь куча фоток маленького Яра, где они вместе с отцом, и ни одной моей. Сначала с обиды я закусываю щеку, а потом, приметив пустой вкладыш, достаю маленькую фотографию из своего портмоне и бережно запечатываю её под пленку. Я уже и не припомню, как именно появилась у меня этот снимок, но пожалуй, это самая дорогая вещь, которую имею. Я, на вид лет трех-четырех, сижу на коленях у отца, до ужаса довольный поглощаю мороженное. Внутри каждый раз что-то дрожит внутри, когда смотрю на это фото. Сглотнув, я закрываю альбом и кладу его обратно на тумбу. – Выйди, хочу побыть с ним наедине, – говорю сиделке, и та быстро исчезает с глаз. Я приставляю стул к краю кровати и сажусь. Мне сложно подбирать нужные слова, и вообще выразить все то, что чувствую. Но колошматит меня изнутри страшно. Знаю, отец не выносит слабость, но именно она сейчас меня переполняет. Загибает так, что легче пристрелиться. Я сейчас в больничной палате, а перед глазами всплывает образ Веры, которая еще не подозревает, что предал её. Встряхиваю головой. Черт! Тяжело вздохнув, я легонько дотрагиваюсь до руки отца, и его веки слабо подрагивают в ответ. – Это все ради тебя, отец, – шепотом бормочу. – Возвращайся давай. Не переживу, если мои усилия окажутся напрасными. Выдохнув в потолок, я растираю измученные лицо ладонями. Как же тяжело. В груди сдавливает до щемящей боли. – То, что наворотил ничем не отмолишь… Мне с этим всю гребанную жизнь жить, пап… Можешь ты хоть раз пойти мне навстречу? Слова растворяются в пустоте. В ответ моим душевным терзаниям стоит тишина, а мне так хочется услышать от отца ответ, хоть слово, хоть что-то. Но вновь этот убивающий игнор, тупое пренебрежение мной, как и на протяжении всей жизни. Вспышка гнева пеленой встает перед глазами. Я цепляюсь за одежду отца и встряхиваю его: – Ну же, скажи мне! Чего молчишь? Вдруг его глаза широко распахиваются, и подключенный к нему аппарат начинает сильно пикать. – Папа… – в секунду меня отпускает. В палату забегает медсестра с сиделкой. – Да что же вы творите, отпустите немедленно больного, – ахает девушка в белом халате. Шикает на меня. – Покиньте палату! Я отшатываюсь от кровати и, давя пальцами на виски, на ватных ногах следую к дверям. Что на меня нашло? В коридоре упираюсь затылком в прохладную стену и прикрываю глаза – черт, Зверев, ты сходишь с ума, признай уже и забивай место в психушке.