Глава 46

Виктор Я отвожу Костю с няней к дому Зориных, где сейчас живет Вера, и не выходя из машины, сразу еду в больницу к отцу. – Соберись, – сердито толкаюсь затылком в подголовник, когда тревога вновь охватывает разум. Крепче сжимаю руль и на шумном выдохе провожу пятерней по волосам. Долбанное чувство невосполнимой потери и грубой ошибки никак не покидает меня. Оно же заставляет моё сердце чересчур сильно сжиматься до болезненных коротких уколов в грудине. – Черт, – резко даю по тормозам перед пешеходным переходом, на котором появилась девушка с коляской. Провожаю её силуэт взглядом и встряхиваю головой – ну почему почти в каждой я вижу Веру? Долго будет меня атаковать эта шизофрения? Дотягиваюсь одной рукой до бардачка и достаю оттуда баночку с транквилизаторами. Заглатываю на сухую 2 таблетки, и после запиваю водой. Теперь должно отпустить хотя бы на время. Как в тумане доезжаю до больницы и поднимаюсь на нужный этаж. Пустой коридор перед мной – как финишная прямая. Я справился, сделал всё, что должен был. Правда, никакой сладости успеха я не испытываю, вместо неё во рту стоит привкус чего-то ядовитого. Я вроде целый, визуально руки-ноги на месте, но чувства собранности нет, какой-то раздолбанный и потерянный. Растираю ладонью помятое от бессонных ночей лицо, чтобы прийти в себя перед встречей с отцом. Я должен зайти к нему победителем, сыном, которым будет гордится. Я отомстил семейству Зориных, которые обанкротили отца в свое время. Я пошел на предательство, взял ни один грех на душу ради него, это ли не доказательство любви и преданности? Он должен оценить. Обязан. И тут я останавливаюсь. – Быстро! Быстро! – двери палаты распахиваются передо мной, оттуда суетливо выбегают люди в белых халатах и выкатывают кровать, а на ней – с виду бездыханное тело главы семейства Шрамовых. Меня накрывает ужас, сердце резко замирает. – Что случилось? – вклиниваюсь в общий переполох. Паника незаметно хватает удушливым захватом за горло. – Это мой отец, что с ним? Куда вы его везете? – Не мешайте и сохраняйте спокойствие, – осаждает строгим взглядом врач и взглядом требует, чтобы я перестал удерживать его за плечо. Я разжимаю пальцы, и он уходит вслед за всеми так ничего и не объяснив. Я не отстаю, но когда каталка с отцом скрывается за дверьми реанимации, мне преграждает путь медсестра: – Вам сюда нельзя! – Но там мой отец… – Не-льзя, – повторяет она железным тоном. – Хотя бы скажите, что с ним… – Врач выйдет, всё скажет. А пока – ждите. – Да чтоб вас… – стискиваю зубы от злости. Разворачиваюсь и широким шагом рассекаю коридор по направлению к палате, двери которой широко распахнуты. Вдруг из-за них испуганно выглядывает голова сиделки. – Что произошло, рассказывай, – сразу беру в оборот женщину, которая является непосредственной свидетельницей произошедших событий. – Господи помилуй, сама ничего не поняла… – лепечет она, держа ладонь на груди. – Мы листали альбом, и ему резко стало плохо… Сердце остановилось. – Как остановилось? – от такой новости у самого сердце замирает. – Так… Она всплескивает руками и прикрывает рукой задрожавшие губы. – Но как же… – растеряно блуждаю глазами по пустой палате. Фиксирую взгляд на смятой валяющейся на полу фотографии, как раз в том самом месте, где стояла кровать отца. Подхожу, приседаю на корточки и цепляю пальцами снимок. На нем изображены я и отец. Тот самый, что я вложил в пустой вкладыш накануне. Как же так… Грудь сдавливает в болезненном спазме, и в горле собирается комок. Сжимаю бумажку в кулаке также сильно, как разрывает меня изнутри. Слабость ударяет по коленям, и они врезаются в пол. Сгорбив спину, я хватаюсь за волосы и всхлипывая, начинаю глухо рычать-реветь не могу, только сгорать от ненависти к этому миру. Все же должно было быть не так. Не так, черт возьми! – Виктор Рамазанович… – Он должен был! – злостно вырывается из меня. Я поднимаюсь на ноги, ноздри вздуваются, глаза недобро сверкают в сторону сиделки, будто она во всем виновата, женщина испуганно делает шаг в сторону. – Все было зря! – рявкаю я, разрываю снимок в клочки. – Он ненавидел меня до последней секунды своей гребанной жизни! – Что вы такое говорите… – Правду! И ничто бы не изменило, никакие мои старания в его сторону! Новость о том, что я сдох – вот, что бы его порадовало. Но к счастью, он первым сгинул в ад… – Ах, – осуждающе покачивает головой сиделка, но вставить лишнее слово боится. Я не выгляжу адекватным человеком, больше разъяренным затравленным пыхтящим зверем. С яростной пеленой перед глазами вылетаю из палаты, оглядываюсь и около реанимационных дверей вижу встревоженного брата, он беседует с врачом. – Мы сделали все, что смогли. Нам очень жаль, – сожалеюще мотает головой врач. Яр натурально изображает скорбь, а эту секунду юристы оформляют документы отцовской компании на него. Наши взгляды сталкиваются. Мы до конца жизни останемся врагами – звенит в накаленном воздухе. Сжав челюсть, я отворачиваюсь и шагаю прочь.