Глава 9

Катя

Последний звонок назначили на десятое июня. Вся школа готовилась к этому дню за неделю. В коридорах вешали воздушные шары, с надписью «Прощай, школа!». На первом этаже поставили стенд с фотографиями выпускников: наш класс в первом, в пятом, в девятом.

Я нашла себя на одной из них – стою в спортивной форме, волосы растрёпаны, на коленке ссадина. Руслан тогда отвёл меня в школу, сказал учительнице, что я упала с велосипеда. На самом деле я подралась с мальчишкой из параллельного. Он меня не трогал больше. Смотрела на эту фотографию и чувствовала, как внутри что-то сжимается.

На переменах девочки примеряли ленты «Выпускник» и завязывали их на левой стороне груди, чтобы не сбивались. Ленкина мама принесла ей атласную, с вышитыми цветами. Машка заказала из интернета с блестящими буквами. Я смотрела на эту суету со стороны, прислонившись к стене у окна. Мне не хотелось примерять ленту, не хотелось фотографироваться, не хотелось ничего. В голове крутилась одна мысль: Руслан обещал прийти. Но он не придёт.

Утром десятого июня я проснулась в шесть часов. Солнце уже светило в окно, на потолке дрожали блики от проезжающих машин. Я лежала на кровати и смотрела в белый потолок. В квартире было тихо. Артур ещё спал, я слышала его ровное дыхание через стену. Я встала, надела халат и пошла на кухню. Заварила чай, выпила две кружки. Вода в чайнике была горячей, обжигала губы. Я смотрела на кухонные часы.

В восемь я начала собираться. Достала из шкафа белый фартук. Тренер сказал мне на прошлой тренировке: «Кать, на последний звонок нужно выглядеть как девочка, а не как боец. Ты поняла? Не позорь меня перед мамочками». Я не стала спорить. Завязки фартука на спине путались, я никак не могла завязать их ровно. Юбка – чёрная, с узкими бретелями через плечо. Не любила я такие вещи.

Артур уже сидел на кухне. Он был в костюме – тёмно-синий пиджак, белая рубашка, галстук в тонкую полоску. И смотрел на меня поверх кружки с кофе. Я остановилась в дверях.

– Ты выглядишь как выпускница.

– Тренер заставил, – ответила я, поправляя завязки, которые всё равно сидели криво.

– Иди сюда, – он встал из-за стола, подошёл ко мне. Его пальцы были тёплыми, движения быстрыми и аккуратными. Он поправил ленту на моей груди, расправил складки на фартуке, затянул узел потуже. Я стояла не дыша. Его ладони касались моей спины, и я чувствовала тепло даже сквозь ткань. – Теперь хорошо.

– Спасибо, – сказала я и вышла на улицу, не оглядываясь.

В школе было шумно. На линейку выстроились все одиннадцатые классы. Мальчики в тёмных костюмах, белых рубашках и наглаженных брюках. Многие сжимали букеты в потных ладонях. Девочки в белых фартуках и чёрных платьях, с причёсками, на которые они потратили по два часа. Ленты «Выпускник» блестели на солнце. Учителя стояли в стороне, сжимая букеты цветов – гладиолусы, розы, хризантемы. Родители толпились за ограждением. Я видела отца Ленки, он снимал всё на дорогую видеокамеру. Мать Машки стояла с большим букетом пионов и вытирала глаза платком. Я искала глазами Артура. Никого. Наверное, не пришёл. Зачем ему эта школьная суета? Он и так сделал для меня больше, чем должен был.

Директор произносила речь. Голос у неё был торжественным, чуть дрожащим от волнения. Она говорила о том, что мы вступаем во взрослую жизнь, о том, что школа всегда будет нашим вторым домом. Я не слушала, а просто смотрела на небо. Оно было синим-синим, без единого облака.

– Слово предоставляется выпускникам, – объявила директор.

Первоклассники выбежали на площадку с колокольчиками в руках. Маленькие, в новенькой школьной форме. Они звенели в колокольчики, и этот звон разносился по двору. Кто-то плакал, кто-то смеялся. Родители вытирали глаза платками. Я стояла, сжимая кулаки, и чувствовала, как к горлу подкатывает тугой комок. Брат обещал прийти на мой последний звонок. Он сказал это зимой, когда мы сидели на кухне и пили чай с бубликами. «Сдам все заказы к девятому, – сказал он, откусывая бублик. – Десятого приду на твою линейку. С цветами, как положено». Я тогда засмеялась. Сказала, что цветы мне не нужны, что я не маленькая. Он ответил: «Нужны. Ты у меня одна. Такие вещи надо отмечать». Я попросила его не тратить деньги на цветы, лучше купить себе новые ботинки. Он отмахнулся.

Сейчас его не было. Ни на линейке, ни на трибунах, ни в толпе родителей. Только чужие папы и мамы, которые обнимали своих детей и совали им в руки огромные букеты. Смотря на них, чувствовала лишь пустоту.

Я уже хотела уйти, спрятаться в пустом классе или в туалете, когда увидела Артура. Он стоял у входа в школу, в тени под козырьком крыльца. В руках он держал букет. Огромный, из белых роз, с зелёными веточками папоротника и мелкими белыми цветами, похожими на маленькие звёздочки. Букет был таким большим, что закрывал полтуловища. Он смотрел на меня, а я на него.

Потом он подошёл. Я видела, как учителя оборачиваются на него, как родители шепчутся. Он шёл по школьному двору в своём дорогом костюме, с огромным букетом, и не обращал ни на кого внимания. Только на меня.

– Поздравляю, – сказал он, протягивая букет. – Ты молодец.

Розы пахли сладко, с горьковатым оттенком. Лепестки были мягкими, бархатными на ощупь, несколько уже начали опадать. Я не знала, что сказать. Ни «спасибо», ни «ты зачем пришёл». Просто стояла и сжимала стебли, пока шипы не впились в ладони через тонкую ткань.

– Не плачь, – сказал он тихо. – Твой брат видит тебя сейчас. Я уверен, он гордится.

– Я не плачу, – ответила я, хотя глаза уже защипало, и мне пришлось зажмуриться. – Это аллергия.

– На что?

– На дураков, – сказала я и улыбнулась сквозь слёзы и он усмехнулся.

– Поехали домой.

Дома я скинула туфли и села на диван в гостиной. Туфли были новыми, а потому натирали пятки. Букет я поставила в вазу на подоконнике, но пришлось обрезать стебли, потому что ваза была слишком маленькой. Артур ушёл на кухню, налил чай и принёс две кружки.

– Артур

– Ммм? – он не поднял головы, рассматривал дно своей кружки.

– Спасибо, что пришёл.

Он кивнул, всё ещё не глядя на меня.

Я смотрела на его профиль. Резкая линия челюсти, прямой нос, серые глаза, устремлённые в кружку. В тот момент я поняла, что за его строгостью, за его запретами, за его диктаторским контролем стоит самая обычная забота. Грубая, неловкая, иногда неуместная, но забота. Он не умел говорить тёплых слов, не умел быть мягким. Но он пришёл на мою линейку с цветами, хотя никто его не просил, хотя он мог остаться в офисе и заниматься своими делами.

Мне хотелось уткнуться в его плечо. Просто прижаться и заплакать в его пиджак, как маленькая. На минуту. На одну минуту позволить себе быть слабой, просто Катей, которой страшно и больно. Но я сдержалась.

– А теперь, мы идём праздновать. Куда хочешь? В парк аттракционов? В кино? В ресторан?

Я посмотрела на него с подозрением.

– Ты предлагаешь мне развлечься? После того как ты кучу времени не давал мне выходить из дома, потому что боялся букмекеров?

– После того как я кучу времени боялся, что тебя похитят, – поправил он. – Но теперь они заняты другим. К тому же, это твой праздник. Заслужила.

– Ладно, – сказала я. – Поехали в парк.

Артур

Парк аттракционов находился в центре города, за цирком. Мы приехали туда к двум часам дня. Солнце стояло высоко, асфальт раскалился, и над ним дрожал горячий воздух. Пахло попкорном, сладкой ватой и жареными сосисками в тесте. Вокруг бегали дети с мороженым, мамы кричали на своих отпрысков, продавцы зазывали прохожих. Из динамиков доносилась песня про лето и солнце. Катя переоделась в джинсы и футболку. Кроссовки без шнурков, волосы собрала в высокий хвост.

– С чего начнём? – спросил я.

– С колеса обозрения. Хочу посмотреть на город сверху.

Я купил билеты в маленькой будке, обклеенной яркими наклейками. Кабина была старой, с облезшей зелёной краской и стёклами в царапинах. Когда мы сели внутрь, пластиковое сиденье скрипнуло под моим весом. Мы сели друг напротив друга. Колесо медленно поднималось. Екатеринбург открывался с высоты: серые кварталы, новостройки с оранжевыми крышами, шпили высоток, лента реки, извивающаяся среди деревьев. Катя смотрела в окно и молчала.

– Здесь хорошо, – сказала она, когда кабина замерла на самой верхней точке.

– Да, – ответил я, смотря на неё, а не на город. Солнце подсвечивало её волосы, и они казались рыжими на концах. Она щурилась, но не отводила взгляда от горизонта. Её губы были чуть приоткрыты, на щеке – маленькая царапина от тренировки.

– Руслан хотел покатать меня здесь, – сказала она тихо.

– Я выполню его волю.

Она повернулась ко мне. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала. Она смотрела на меня долго, изучающе, как будто видела в первый раз.

Колесо поехало вниз.

– Что дальше?

– Автодром, – сказала она, указав пальцем на площадку с маленькими машинками. – Хочу гонять. Проверим, кто из нас водит лучше.

Я купил билеты и туда. Катя выбрала зелёную машинку с номером семь. Я сел в синюю, под номером три. Инструктор дал сигнал, и мы рванули с места. Она толкалась бампером в мой бок, смеялась, когда удавалось зажать меня в углу. Я обгонял её на прямых и кричал в окно: «Правила дорожного движения никто не отменял!» Она показывала мне язык. Её лицо раскраснелось, хвост растрепался. Я смотрел на неё и забывал, зачем мы здесь. Она была живой. Не той злой и заторможенной девчонкой, которую я привёз к себе вначале.

Потом мы пошли на американские горки. Катя настояла на первом ряду. Я согласился, ведь не хотел выглядеть трусом. Когда поезд медленно пополз вверх, я вцепился в поручни. Мои пальцы побелели. Катя сидела рядом и улыбалась. На вершине поезд замер на секунду, и я увидел весь парк – разноцветные точки аттракционов, толпу людей, голубое небо. Потом поезд полетел вниз. Она завизжала от восторга. Её голос перекрывал шум ветра. Я не кричал, но мои костяшки до сих пор болели от того, как сильно я сжимал поручни.

После горок мы купили сахарную вату. Белые нити таяли на языке, оставляя сладкое послевкусие. Катя ела и смеялась, у неё розовые нитки прилипли к щеке, к носу, к подбородку. Я взял салфетку и вытер ей лицо. Она не сопротивлялась.

– Спасибо, – сказала она, когда я убрал руку.

– Не за что.

Мы катались на лодках по пруду. Я взял вёсла. Она села на корме и опустила правую руку в воду. Вода была тёплой, с зелёным оттенком. Лодка покачивалась, и я чувствовал, как мои брюки намокают снизу. Я боялся, что мы перевернёмся, но всё было нормально. Катя смотрела на воду и улыбалась. Она говорила что-то про уток, про то, что они похожи на наших учителей. Я слушал и вёсла двигались сами.

Потом мы ходили по аллеям. Она останавливалась у каждого ларька. Я купил ей мороженое – пломбир в вафельном стаканчике. Она ела медленно, откусывая маленькие кусочки, и иногда морщилась, видимо, зуб заныл от холодного. Купил ей воздушный шар – красный, в форме сердца. Она держала его за нитку и улыбалась. Шар тянулся вверх, заставляя её вставать на цыпочки.

– Ты сегодня странный, – сказала она, когда мы проходили мимо фотографа в жилете с карманами.

– Почему?

– Тратишь на меня деньги. Слишком много.

– Могу себе это позволить.

– Дело не в том, можешь или нет, – она остановилась и посмотрела на меня. – Дело в том, что ты не обязан. Я тебе никто, скоро мне будет восемнадцать, и ты забудешь меня, как и обещал.

– Я не обязан, – согласился я. – Но хочу.

Она ничего не сказала. Только сжала нитку шара сильнее.

Мы ушли из парка в семь вечера. Она была счастливой, я видел это по её глазам, по лёгкой улыбке, которая не сходила с губ. В машине она подпевала радио, не зная слов. Я вёз её домой и думал о том, что сегодняшний день был ошибкой. Я не должен был расслабляться. Не должен был позволять себе эту нежность. Не должен был смотреть на неё так, как смотрел. Я боялся не букмекеров. Я боялся себя. Она – моя подопечная, чёрт возьми!

Дома я снял пиджак, повесил его на спинку стула. Катя ушла в свою комнату, переоделась в спортивные штаны и футболку, вышла на кухню. Я сидел за столом, смотрел в окно. На улице темнело. Уличные фонари зажглись, отбрасывая оранжевые круги на асфальт.

– Вкусно пахнет, – сказала она, заглядывая в кастрюлю, в которой я разогревал суп. – Что на ужин? Ага, супчик. Кстати, ты такой благородный, оказывается.

– А? Почему вдруг?

– Узнала сегодня от детишек, что ты их детдом спонсируешь. Не ожидала, честно говоря. Любишь детей?

– Я из того детдома, Катя.

Её лицо исказил шок. Явно не хотела затрагивать эту тему, я знаю.

– Прости, я…

– Родители бросили меня, когда мне было два года. Я не помню их лиц. Меня воспитывали чужие люди, которые получали за это зарплату. Кормили по расписанию, водили в туалет по очереди, спал я в комнате на двадцать человек.

– Ты никогда не говорил, – прошептала она.

– Не было повода. И стыдно было.

– Стыдно? Почему стыдно?

– Потому что я всегда хотел быть сильным. Не зависеть ни от кого. Добиться всего сам. А детдом – это клеймо. Это напоминание о том, что ты никому не нужен. Что тебя сдали, как ненужную вещь.

– Чушь! Ты нужен, – сказала она. – Тем же детям нужен. И ты нужен мне.

Я посмотрел на неё, и в глазах не видел жалости.

– Поэтому я не могу позволить тебе всё бросить, – сказал я. – Не могу позволить тебе остаться без образования, без будущего. Я знаю, каково это – быть одному. И я не дам тебе пережить то же самое. Ни за что.

– Артур, – она встала, подошла ко мне и села на соседний стул, ближе. – Ты не один. И я не одна.

– На один месяц, – напомнил я. – Потом тебе стукнет восемнадцать, и ты уйдёшь. Так было по договорённости.

Она посмотрела на меня, хотела что-то сказать, но промолчала. Только кивнула.

– Спокойной ночи.