Глава пятнадцатая

Ой, невроз, невроооооз.

Не неврозь меняяяяя

(С) Великий и ироничный интернет

Лева раскрыл глаза, потянулся. И понял, что выспался. Такого с ним не случалось давно. И первые мысли, которая возникла в голове, была просто паническими.

Проспал? Опоздал? Что не успел? Не услышал будильник? Почему не позвонил никто?!!

И только потом пришло осознание. Он в Питере, у Ирины. Они даже толком не поругались — что вообще замечательно. Ближайшие пару дней он свободен, а значит…

А значит, можно провести их так же сказочно, так же чудесно, как прошел вчерашний вечер.

Ему обрадовался Саша. Да так, что когда они пришли в садик, то он бросился к ним навстречу — и Лева раскинул руки, чтобы подхватить… сына. Подумать только, он первый раз с тех пор, как узнал о существовании мальчика, называл его сыном. Про себя, легко. И настолько стал счастлив от этого, что не хотелось выпускать это щебечущее воробушком создание с рук.

Тепло. Хорошо. Спокойно.

Вечер прошел так, словно он всегда приезжал в этот дом с гастролей, словно его всегда тут ждали, старались повкуснее накормить ужином. Словно всегда разгоняли спать с Сашей из-за рояля. И ворчали, что собаку со стола подкармливать категорически нельзя. И все равно, какие у нее глаза. Они переглядывались с Джесс. И оба изображали раскаяние. Ну, по крайней мере, очень старались.

И даже бытовые неприятные и ненужные мелочи не могли испортить его настроения. Пришлось отправляться в магазин хоть за какой-то сменой одежды. Потому что он все бросил… Где это было? Что-то он название последнего города, где они выступали с концертом, уже и вспомнить не сумел. Как-то все слилось перед глазами.

Ночь… Честно говоря, ему было неловко. И он ожидал этой неловкости от других. Уходить не хотелось. Но… Ирина просто подошла. И буднично протянула полотенце. Антонина Георгиевна проворчала что-то. Будем считать, благожелательное. И ушла читать Саше книгу. А сын — улыбнулся. Пожелал спокойной ночи. И просто утащил бабушку за собой.

И вот дальше он, полный великих планов и свершений, после дурацкой беседы — и кто его вообще за язык тянул, еще и Олесю приплел. Ну, не идиот ли, а… Он заснул!

Ну, вот как это, а?

Ладно, он исправится. Он будет очень-очень стараться!

Что там у остальных? До Ивана он так и не дозвонился. Остальные тоже не знали, что и как. И переживали. Что тут у нас в сообщениях.

О, тенор прорезался.

«Все норм», — гласила смска.

Уже хорошо.

«Фанаты раскопали первые, кинули Машке ссыль. Шесть лет назад. Начальнику службы безопасности стыдно. Думаем, что делать с организатором безобразия. Если есть предложение — милости прошу».

Это уже от Олеси.

«Снова как женат. Скандалим».

Артур. И куча разнообразных смайликов. Вот любопытно. Его эта ситуация огорчает или веселит?

Ладно, надо вставать — и смотреть, кто есть дома. Потому как все, скорее всего, работают.

Посмотрел на часы. Времени — почти три часа дня. Какой он ненасытный в постели, просто кошмар. Наконец-то выспался во всех позах.

Поднялся, потянулся. И… обнаружил рыжую крокодильскую бестию аккурат на его вещах, сложенных на стуле.

— Джес! — простонал он. — Вот как так-то?

Псина лениво приоткрыла один глаз. Издевательский. И вот этому созданию женского собачьего пола он вчера поверил? В ее страдания? И выдавал вкусняшку? Подпольно, рискуя поругаться с Ириной?

— Вот что ты сделала! Это ж была чистая одежда! У меня другой нет!

Собака зевнула во всю пасть, явно намекая на то, что «Любовь сэра Генри…» И так далее по тексту.

Что мы имеем на три часа послеобеденного утра?

Один комплект одежды изумительно несвежий. Другой — пахнет собачатиной. И… Лева решительно согнал собаку на пол, тихонько сказав с совершенно Ириной интонацией: «Вниз».

Джес тут оказалась на полу. И уже оттуда посмотрела на человечка укоризненно. Вот, дескать, ты тут, чтобы со мной играться. И меня баловать. Что ты изображаешь?

Одежда не только пахла. Она еще и была в рыжей короткой шерсти.

Лева выразительно зарычал. Собака плюхнулась кверху пузом.

— Ну уж нет!

Он отряхнул водолазку — черную. Когда-то. И джинсы. Натянул, поморщился. И отправился в ванну, со вчерашним полотенцем, чтобы хоть как-то привести в порядок себя и одежду. А вот бритву, кстати, он купить забыл.

По ходу решил, что этот день ему никто! Даже наглая рыжая собака! Не испортит. Вышел — и отправился на поиски людей.

В коридоре услышал женские голоса.

Он уже собрался пойти, поздороваться. Обнять Ирину — пусть и на глазах бабушки. Страсти-то какие. Он размышляет об одобрении профессора филологии. Жуть. Дожил.

На этому понял, что губы растягиваются в счастливейшую улыбку. Но вот фраза, что донеслась до него, заставила замереть.

— Ира, — говорила бабушка. — Очнись. Ты же не считаешь, что все происходящее — всерьез.

Он ждал возмущения от Ирины. Не дышал, просто молясь о том, чтобы прозвучало: «Да ты что!» А еще лучше: «Я его…» Неужели он хотел услышать «Люблю»?

Но слышал только лишь тишину.

— Саша принял его, — снова раздался голос бабушки. — Безоговорочно. Даже ничего не спрашивая. А ты ничего не объясняешь ему. Ты вообще собираешь что-то говорить?

И снова молчание. Как будто Антонина Георгиевна разговаривала сама с собой.

«Может быть, так оно и есть?» — промелькнула мысль. Он прислушался. Нет. Рядом с госпожой профессором дышит еще один человек. И это Ирина.

— Как к этому всему относится? Просто как к мужчине, который вдруг стал у нас ночевать, как будто гостиниц в городе нет? Или?

«Ответь… Пожалуйста».

Секунды складывались В долгие и пустые минуты.

Вздрогнуть от тишины. Пройти в прихожую. Надеть пальто. И уйти.

Как он того и хотел, день удался.

…

Как ни странно, его пуховик, специально купленный для того, чтобы на гастролях пережить сибирские морозы, не околеть и главное, не потерять голос, совершенно не грел его на питерском ветру, щедро приправленным снегом и дождем.

Он бы отдал все на свете, чтобы сейчас оказаться даже не на вокзале и не поезде — сразу в кабинете около рояля, в квартире, куда ходу не было никому, где все было обустроено именно так, чтобы ему было удобно, комфортно. Чтобы погрузиться в звуки. И играть, играть, играть. До изнеможения, путая мелодии, небыли, были. Себя и женщину, что будила какие-то непонятные, но просто сносящие чувства.

Он бежал и бежал куда-то. Пока наконец не осознал, что замерз. Да так, что зуб на зуб не попадал. И к тому же, особо не отошел от дома Ирины. Вон он, там, за двумя поворотами, если идти прямо.

А сам он… Около какого-то моста, на набережной. Правильно. А вон стройка века. Откуда он звонил Олесе.

Сюр какой-то!

Рассмеялся. Остановился. Выдохнул.

Вот ведет он себя, честное слово, странно. Как истеричная барышня-хористка.

«А я институтка, я дочь камергера… Я кто-то то там, — слова он как обычно забыл, но мурлыкал старательно, хоть и не раскрывая рта, — я летучая мышь…»

Продрогшая, дурная на всю голову. Промокшая летучая мышь… Которая бегала по кругу, пытаясь что-то понять для себя. Мда. Похоже, он третий или четвертый раз просто обежал квартал вокруг волшебной Глухой Зеленина. Улицы, что то не желала находиться, то не хотела отпускать.

Что тут скажешь. Только в очередной раз удивиться. Городу. Себе.

И…

— Лева.

Он понял, что его окликают, только когда кто-то потеребил его за рукав.

— Ле-ва.

Вот тут он глубоко вздохнул, снова становясь самим собой. Привычным. Даже в чем-то нормальным. Губы сложились в ироничную полуулыбку — неприятное зрелище, он знал. Лицо перестало выражать хоть сколь-нибудь искрение эмоции. Только спокойствие, достойное какого-нибудь буддийского монаха на лице. Да яд в выражении зеленых глаз.

И ледяным голосом, четким, поставленным, тщательно подбирая не то, что слова — интонацию, он ответил:

— Добрый вечер, Дана.

И даже не стал озираться, чтобы понять, откуда их снимают. А в том, что это происходит, он был уверен, даже больше, чем в своем музыкальном образовании.

— Добрый, — ответила женщина его мечты. В прошлом. Какое счастье, что в прошлом.

— Чем обязан?

— Лева, ты можешь сделать так, чтобы меня не преследовал адвокат Томбасова?

Как ни странно, Дана сразу заговорила по делу и безо всяких экивоков, попыток бросится на шею. И не было рассказа о истинной любви, которую музыкант попрал.

Удивительное рядом.

Лева нахмурился. Было непонятно. По логичному сценарию — надо было вывести его из себя, заснять скандал. И заработать на этом денюжку. Но Дана отчего-то вела себя неправильно. А он… Он не любил всего, чему не мог найти объяснения.

— Думаю, — начал он аккуратно, словно на приеме у английской королевы. Потому как только еще одного скандала в сетях им и не хватало. А это не дебош с дракой. Так же красиво выкрутиться не получиться. — Об этом надо разговаривать не со мной.

— Слушай. Сейчас не могу доказать, но. Видео с вашими любовными похождениями выкладывала не я.

Лева неприлично хмыкнул. Да в конце концов. Пусть хоть снимают, хоть в ток-шоу отправляют. Но за дурака держать не надо! Потому что поверить в такое. Или просто промолчать. Ну, сил никаких нет.

— После того, как я летом пообщалась с Самуилом Абрамовичем, службой безопасности. И даже Томбасовым лично… Знаешь, я чертовски зла на тебя, ты, конечно, редкостная свинья. Но. Мне такого рода проблемы не нужны. Когда на тебя попрут со всех сторон. Мне вполне обрисовали перспективу. Мне запрещено и близко подходить к кому бы то ни было из «Крещендо». И даже заикаться о вас. Только на этом условии Томбасов и его команда забывает о моем существовании. Иначе все проверяющие и контролирующие органы — от полиции до пожарников, от СЭС до налоговой — заинтересуются не только мной, но и моими работодателями. И всем будет объяснено, с чего такое внимание. Лева, пойми меня правильно, я желаю тебе всего самого плохого. Но. Это не я.

— Звучит убедительно, — вздохнул замерзший в конец музыкант, — но верится с трудом.

— Ну, подумай. Если бы у меня на руках был настолько вкусный материал… Особенно летом, когда я была зла на вас и была еще намерена действовать. Я бы ни за что не слила его в сеть. Да еще и так бездарно. Я б отправилась на первый. Связалась бы с девицами, которые там были изображены. Пригласила бы в Москву. И поискала бы потщательнее, чем вам можно досадить на самом деле. Домогательства. Насилие. Было бы просто загляденье. Никто бы из вас не отмазался. И дело было бы не в заурядном домашнем скандале, поверь мне. — Глаза ее злобно блеснули. — А так… Просто горохом по воробьям.

Она презрительно скривилась.

Лева вздрогнул. Вот ведь… И на этой змее он собирался жениться. Ему что — глаза завязывали? И он представил вдруг, что у Даны не случилось глупого срыва летом. Что он так бы остался в той жизни, которую сам себе мостил как ад. Когда потерял друга. Когда в его жизни не появилась бы Олеся. Вдруг бы она отказала Томбасову и решила не связываться с больными на всю голову музыкантами, от которых сбежала даже музыка.

И конечно же — Ирина в свою жизнь того Льва не пустила бы. Сейчас бы уже «счастливо» женатого. И разрушившего все отношения со своим прошлым. С друзьями из «Крещендо» так уж точно.

Ему стало жутко. Он посмотрел прямо в глаза очень — что греха таить — красивой блондинки. Перевел взгляд на небо — хмурое, белесое, недовольное И тихо проговорил: «Спасибо!»

— Что? — поежилась Дана в меховой шубке, которая поникла каждым волоском, потому как Питер показал характер. И дождь просто смывал нежеланных гостей Северной столицы.

— Я поговорю с начальником службы безопасности Томбасова, — скривился он. — И если не тебе мы обязаны всем этим безобразием, то можешь не переживать. Хотя…

— Не мне, — твердо ответила Дана.

— Тогда кому?

— Ой, Лева, — тяжело вздохнула она. — Вы что же, думали хоть о ком-то кроме себя, когда по городам и весям гастролировали? Когда все эти годы вот так развлекались?

— Вот только не надо из нас совсем уродов делать!

— Тебе виднее, кто вы, — окинула она его ненавидящим взглядом. — Но сейчас, когда все узнали, с чего вдруг ты зачастил в Питер, о том, что у тебя завелась женщина, да еще и с ребенком, которому ты королевский рояль подарил неимоверной стоимости…

— Это никого не касается! — оборвал он Дану. Вот от нее слышать об Ирине и сыне было просто невозможно. И неправильно.

— Да дело твое, но когда ее начнут доставать — и навязчивые поклонницы и журналисты с блогерами — я опять же ни при чем.

— А сама ты откуда тут взялась?

— Я слежу за жизнью своих проектов. Пусть даже и бывших.

— Не стоит.

— Возможно. Но любопытно же. А ты, кстати, мог бы много добиться. Но. Оказался дураком.

— Возможно. Но это опять же — не твое дело.

— А что же ты из дома выскочил как ужаленный? — рассмеялась Дана, показав жемчужные зубки.

— Решил, что мне для счастья кольца не хватает, — улыбнулся он ей в ответ. И пошел по мокрому городу уже прогулочным шагом, размышляя обо всем на свете — и мысленно проигрывая мелодию этого города. Иры. И дождя. Тут же забыв о Дане.

Что с ним не так? С чего он действительно рванул прочь? Из места, где ему было так хорошо. Так спокойно. Он же не… тут Лева замер, пытаясь вдохнуть ледяной воздух, обжигаясь им, словно попав с разбега в ледяную воду.

Он любит Иру. Вот. Сказал. Пусть и только себе. И тут же почувствовал тревогу. Беспомощность. И… да черт возьми! Возмущение почему? Что-то с нем боролось с его же собственными чувствами. Эгоизм? Страх потерять? Нежелание признавать, что в жизни может появиться кто-то столь же важный, как и он сам.

Мда.

И какое спрашивается право он имеет что-то требовать от Ирины, если сам…

Действительно, самое безопасное — убедить себя в том, что их связывает только секс.

Феерический, бомбический. Но… только он.

Жаль, что Лева не привык сам себе врать. И понимал, что желание заснуть в обнимку и проснуться рядом — это немножко больше, чем то, в чем он хотел себя убедить. Как и радость от того, что они вместе идут за ребенком в садик. Да и рояль, из-за которого он ни за что пострадал. В рамки просто романа — эта его покупка никак не вписывалась.

Тогда вообще не понятно, чего он рванул в ночь, практически без шапки, как бледная истеричная хористка. Не зашел на кухню. Не ответил на вопросы Антонины Георгиевны сам. Не послушал, что скажет Ирина. Или хотя бы не признал, что пока сам не понимает, что с ним происходит.

Чего его так штормит? Он ведет себя как дурной истеричный подросток, право слово. Ему нужна эта женщина?

Что-то внутри рявкнуло на него же самого «ДА!» 152e1bc

Лева рассмеялся.

Осталось только придумать, как вернуться. Потому что признаваться в том, что он бегал под дождем и снегом в поисках самого себя, потому что не услышал от Ирины, что он для нее — что-то серьезное.

О ты ж, а…

Может, правда кольцо? Сразу.

Идея ему понравилась. И после пробежки по городу не вызвала ни раздражения, ни отторжения. Только азарт — надо же выбрать что-то из ряда вон, а не просто так!

К тому же. Размер. И реакция. Он определился. И теперь вполне может зайти на кухню и поговорить с обеспокоенной бабушкой. А вот что ответила сама Ирина?

Он вздохнул. Вспомнил, что еще вчера заказывал цветы. Что-то восхитительное и неимоверно пафосное. Позвонил в студию арт-букетов. Перезаказал цветы и отправился за ними.

А что — всегда можно будет сказать, что выходил именно за ними. Вполне себе логично, ведь так?