Глава седьмая

На некоторые поступки меня толкает мысль:

«Зато будет, что вспомнить»

(С) ВК

Утро началось с рассвета. Ну, как с рассвета. Часов в десять, перед тем как ехать на телевидение писать интервью, квартет и Олеся вдруг обнаружили, что Лева пропал. Телефон сообщал, что он выключен или находится вне зоны. Всего и сразу.

— Вечером его кто-то видел? — беспомощно спрашивала Олеся у остальных, пока Иван химичил в своем телефоне, запуская программу с маячком, определяющим местоположение каждого из них, Сергей звонил начальнику охраны Томбасова, а Артур несся вниз, попытаться хоть что-то узнать у служащих отеля, где они остановились.

— Телефон рядом совсем, — сообщил Иван. — Около Казанского собора. Может, просто пройтись решил?

Первым в гостиницу прилетел Томбасов, посмотрел на остальных членов квартета так, что им захотелось закопаться под снег самим и закопать Леву — хоть бы с ним ничего не случилось!

— Найду я его, найду, — обнял он дрожащую жену. — Олеся, не надо.

— Хорошо хоть Маша в школе, — всхлипнула она. — Не знает.

— В гостинице он не появлялся с вечера, — прибежал Артур.

Все переглянулись. Твою ж!

Загулял?

Получил по башке?

Похитили?

Заблудился?

Куда он делся после разговора с Ириной? Вот почему они его просто так отпустили? Не проследили?!

— Так. Мы сейчас едем на интервью, — Артур, необычно суровый — только желваки ходят. — Съемку срывать нельзя.

Сергей и Иван растерянно кивнули.

— Держите нас в курсе, — растерянно проговорил бас. — Мы телефоны отключать не будем.

— Потом нам куда? — Иван посмотрел на остальных.

— В концертный зал, — решил Артур. — Будем ждать там.

— Договорились, — кивнул Томбасов.

Час. Другой. Третий.

Льва не было нигде. В моргах, больницах, в полиции. Телефон нашли быстро. Его выкинули в мусорку, которую, по счастью, еще не убрали. Камеры зафиксировали Леву на Невском — глаза горят, пальто развевается, лицо с самым демоническим выражением. И… все. Карточкой воспользовался — расплачивался в ресторане, потом снял деньги в банкомате. И пропал.

Исчез. Растворился в городе, как будто никогда и не было.

— В гостинице останутся охранники, — через три часа скомандовал Томбасов, — поехали в Концертный зал. Туда парни подъезжают. Они же просто сходить с ума будут.

Олеся кивнула.

В тот момент, как они подъезжали к БКЗ, то увидели странную картину: четверо товарищей самого оригинального вида — маргинально хипстерского — за руки — за ноги, запинаясь, но очень целенаправленно тащили пятого, который признаков жизни не подавал. В окне мелькнуло длинное тело, когда-то песочного цвета пальто…

— Лева, — прошептала Олеся, не веря своим глазам. Потом закричала во весь голос: — Лева! Стойте!!!

Водитель остановил машину. Охрана тормознули за ними, выскочила, кинулась к пятерке. Четверо, что тащили, кинули пятого на снег, но удрать не успели. Их скрутили. Олеся и Томбасов бросились к Леве.

— Живой?! — воскликнула Олеся. — Олег?

— Да что ему будет? — плаксивым голосом возопил один из маргиналов. — Мы ж со всем уважением. Видим, горе у человека. Видим, ну, просто блаженный он. А как поет! Как поеееет!!!

— Хорошо же сидели.

— Он сразу сказал, что у него — концерт, — раздался бас еще одного.

— А че вы сразу?

— Налетели.

— Мы ж и понесли.

— Доставили в лучшем виде.

— Спекся. Не привычный, — загомонили все разом.

— Живой, — с облегчением вздохнул Томбасов, только огромным усилием воли сдерживаясь, чтобы не отпинать баритона, валяющегося на снегу. Максимально болезненно. Может даже с привлечением сил охраны. Лев был мертвецки пьян. — Отпустите их.

Охрана четко выполнила приказ.

— Этого — заносите, — скомандовал Томбасов, — кивнув на Леву.

Охрана с тоской посмотрела на бомжей, явно раздумывая, не использовать ли их для переноса тяжестей. Высокое злое начальство посмотрело на своих парней так, что они подняли Леву. И потащили. Олесе показалось — или пару раз они им стукнули по плитке. Томбасов кивнул шоферу — Вадим стал расплачиваться с приютившими певца бомжами — взял под руку Олесю. И они быстро направились к БКЗ.

— Нашелся? — раздался позади крик Сергея, Ивана и Артура.

— Да, — развернулся Томбасов. — Но…

…

Они стояли и любовались на изумительную картину. Лева, поставивший на уши весь Питер, прилегающие окрестности, сладко спал на диванчике. Тот был маленький для долговязого баритона, ноги решительно не помещались, но Лева все пытался свернуться в клубочек. Очень старался. А еще он сладко посапывал.

— Может, его под ледяную воду? — предложила Олеся, нервно поглядывая на часы.

— Зачем? — мрачно сказал Артур. — Давайте сразу отвезем к Неве и притопим.

— Пробки. Ты же видел, пока ехали, — меланхолично заметил Иван. — Можем на концерт не успеть.

— Дотащим? — скривился Сергей. — На ручках. Я вот готов.

— Тогда сами. Охранников не привлекать, — поморщился Томбасов. — Хотя, Нева, по-моему, замерзла.

— Очень жаль.

— Слушайте, ну, надо же что-то делать! Может, докторов? Промоют, откапают.

Олесину гуманность никто не оценил.

— Не надо, — отрицательно покачали головой остальные. — Встанет и отработает.

Олеся и Томбасов переглянулись удивленно. Потом посмотрели на Левино тело — оно как раз всхрапнуло — внимательно. Лева поводов для подобного оптимизма не подавал. Он снова пытался свернуться клубочком. И практически упал с диванчика.

— Вы уверены? — Олеся недоверчиво посмотрела на остальных троих.

— Главное, надо сказать нужные слова с правильной интонацией.

— Какие?

— Пой, урррод!

Получилось дружно. Действительно, с какой-то незнакомой интонацией. И — самое странное — Лева раскрыл глаза и спросил, совершенно осознанно:

— Что работаем?

…

А на концерт Ирина пошла.

Зачем? Мало ей вчерашнего шока было, когда Лев заговорил о сыне. Да еще так, словно она что-то была певцу должна. Она не сдержалась и высказалась. Много чего. И правильного. И лишнего. И справедливого. И не очень. Умом понимала, что не совсем права, и Лева, точно так же, как и она ему, ничего не должен.

В конце концов, он ничего не знал.

А она понесла на него, как сварливая жена с многолетним опытом совместной жизни. Но идея о том, что он заявится в их с Сашкой жизнь — вот просто потому что его перемкнуло с какой-то радости, показалась ей настолько возмутительной, ненужной, что… просто взбесило это все.

Ну, поёшь ты. Богат, знаменит, живешь в другой реальности. С чего бы там и не остаться? «Общаться» его потянуло. В промежутках между концертами, гастролями, любовницами. И вообще — у него некая Олеся есть. Вон, какие фотографии замечательные. И смотрят они друг на друга настолько нежно, настолько понимающе, что…

Красота же просто!

Так. Это совершенно не ее дело. Сложится — и дай Бог. Пусть будет счастлив. А вот слушать его пение, как и всего остального квартета — это же редкое удовольствие. Тем более, что поют они в правильном составе. Так отчего же себя радости лишать? Тем более, что она же не собирается дарить цветы, просить автограф и заниматься какой-нибудь подобной чушью. Как же. Она хочет прекрасной музыки. Только музыка. Ведь без музыки нельзя.

Перед концертом объявили, что по техническим причинам концерт будет в одно отделение, в два с половиной часа. Сначала кольнуло в груди — не случилось ли чего. Потом как-то странно заметались парни, вытаскивая стойки под микрофоны.

Свет медленно гас. Мгновение темноты — и прожекторы высветили четыре фигуры.

— Дорога без конца. Она когда-то выбрала тебя.

Твои шаги, твою печаль и песню. Только вот идти по ней

С каждым шагом все больней,

С каждой ночью все светлее, с каждой песней все смертельней,

С каждым шагом все трудней.

Честно говоря, Ирина опасалась. Что она услышит голоса, а сказка ее не позовет с собой. Сейчас же она поняла, что ошибалась. Стоило только поплыть первым звукам: сначала оркестра, а потом и сильным, звучным голосам, рассказывающим о любви, о разлуке и о жизни так, что хотелось верить и плакать. Она закрыла глаза, чтобы певцы на сцене ее не отвлекали — и разрешила себе погрузиться в чудо.

Они чуть изменились. Ирина вспомнила, как прочитала как-то, когда писала книгу, один из комментариев. Какая-то дама, послушав что-то из романсов, грустно заметила: «Да, мальчики, мало вы любили. Что это такое, толком не знаете». Теперь же они знали. Да. Точно. И еще… похоже, все четверо подустали играть в вечных зажигающих мальчиков. И превратились в крышесносных мужчин.

Сергей. Чуть печальный, погруженный в пение, как будто оборвись оно — и он не сможет дышать.

Иван. Убравший волосы с лица, словно увидевший весь мир. Он сегодня дирижировал. Как крылья его руки выпевали каждую мелодию вместе с квартетом.

Артур. Необычайно сосредоточенный. Необычайно серьезный.

И Лев. Прекрасный. Расслабленный. Погруженный в музыку настолько, что казалось — его здесь и нет вовсе. Осталась только музыка.

И поняла вдруг, с чего на самом деле она вчера сорвалась. Поняла — и вздрогнула. Ей хотелось, до дрожи, до покалывания кончиков пальцев, подойти и обнять его. Не разговаривать, не делить, не выяснять. А тем более, не ругаться. Подойти. Прижаться. С пониманием, что ты имеешь на это право. Даже не так. Что это для него так же желанно, как и для тебя. Что ты подходишь, а зеленые глаза вдруг загораются радостью. И ты видишь в них любовь, купаешься в этой любви. И у тебя в голове просто нет сомнений, что это так.

Какая восхитительная, прекрасная, несусветная чушь! И надо же — она лезет в голову ей. Как будто она не изучила жизнь этого музыканта вдоль и поперек, когда работала над книгой.

Жесты, отточенные, совершенные, в котором чудился оттенок самолюбования, по временам ядовитые интонации во время прямых эфиров, метания на репетициях, вот даже ей убить хотелось. Нехорошая история с Сергеем, странно, что бас вообще вернулся. Многочисленные любовные похождения, гадкое совсем расставание с последней любовницей. И — в противовес всему этому редкий талант. И изумительной красоты голос… Летящий, легкий. Волшебный.

На сцене тем временем произошла какая-то заминка: Лев направился к роялю. Ей показалось — или он покачнулся? Рядом тут же оказался бас, подставил плечо и к роялю они пошли вместе. Какие-то выразительные взгляды теноров — зал переживал эту пантомиму с восторгом, словное им открылось что-то неведомое, тайное, скрытое, но такое притягательное. Понятно, что все срежессировано — смотрится просто завораживающе. Все их безмолвные разговоры, перевзгляды — производить просто крышесносное впечатление.

Сергей кивает, отходит к микрофонам, что установлены на стойках чуть поодаль.

Лев касается клавиш:

— Такого снегопада, такого снегопада давно не знали здешние места…

Ирина понимает, что остальные трое работают на бэк-вокале. Даже нет. На подголосках, нежно-нежно, по краешку оттеняя пение Льва.

У нее сердце зашлось, словно прекрасный баритон звучал только для нее, словно никого не было вокруг и он — как только отзвучит последний аккорд — поднимется из-за рояля. И сделает тот самый, нужный, правильный шаг к ней навстречу.

— Заметает зима, заметает. Все, что было до тебя…

…

— Да я больше всего переживал, когда он за цветами наклонялся, — басил Сергей. — Думаю: сейчас как рухнет под ноги восхищенным зрителям. Вот это будет просто триумф.

— Ну да. Пока стоял — еще как-то. Держался. А вот любые проходы туда-сюда. Я вот, честно говоря, нервничал, — голос Артура звучал устало.

— Ну, ты нервничал. А я ловил.

— А как он к роялю попер!

— Мы ж его предупреждали — сольники убираем. Не до них. Просто стоим около микрофонов. Ванька дирижирует. И поем. Без изысков.

— Ага. ЩАЗ.

— Я никогда не думала, что в таком состоянии можно мало того, что петь. Так еще и на рояле играть, — вздохнула Олеся. — И вообще вы, парни, прекрасные лжецы. Как послушаешь интервью: «Мы не пьем. Мы за голос». За голос они. Ага.

— Ну, по молодости бывало всякое, — в голосе Сергей появилась задумчивость. И даже какая-то легкая мечтательность.

— Да и когда с семи лет по гастролям, тоже многое чего видишь, слышишь. И в разном состоянии разобранности выходить работать приходилось. И, кстати, не обязательно что-то связано с алкоголем.

— А слова волшебные чьи?

— Руководителя хора, понятное дело. Хоровое пение у нас было поставлено…

— «Пойте, урроды» — это же классика. Сначала спеть. Сдохнуть потом.

— Любого поднимало. Проверено.

Лева слушал голоса, доносившиеся до него как из-под слоя ваты, чувствовал себя как-то странно. Не собой. И — самое странное и жутковатое — совершенно не помнил вчерашнего дня. И вообще — что обсуждали эти трое? Почему не слышно голоса Ивана? И самое главное — что с концертом?

Концерт!

Его аж в жар бросило. В висках заломило, он огляделся. Его номер в питерском отеле, только вон система стоит, бутылки, капельница прикручена, незнакомая женщина в больничной одежде дремлет в кресле. А голоса доносятся из соседней комнаты.

Что с ним?

Он вскочил, голова закружилась, внутри черепной коробки отчаянно задолбило. Лев ухватился за спинку кровати, чтобы не рухнуть.

— Не надо резких движений, — негромко, привычно проговорила женщина. — Тихонько. Спокойно.

— Что?..

Лева обвел взглядом все великолепие номера, обнаружил брошенный на пол смокинг, брюки, измятую рубашку — ну, просто выкинутый белый флаг поражения. Кто так обошелся в его концертной одеждой! Понял, в каком виде стоит перед женщиной.

Да твою ж!

Даже голова перестала болеть.

Женщина рассмеялась и поднялась:

— Если вы в душ, то не надо дверь закрывать. На всякий случай. А то у вас всю ночь давление скакало. Сначала рухнуло, потом поднялось. А потом спазм — вы вообще задыхаться начали. Так что…

Лева схватил чемодан и покатил его в сторону ванной. Уже прикрывая дверь, услышал ироничное:

— Пациент скорее жив.

И какое-то обидный и очень многообещающий смех.

Так. Что с ним вчера было?

Ирина. Ее слова. Жестокие. Как вонзающийся нож. В чем-то справедливые. В чем-то — нет. Но от них как-то сразу стало больно дышать.

А потом? Провал.

Вода рухнула на голову. Стало чуть легче. Но вопросы-вопросы-вопросы. И главный. Концерт. Он его отработал?

Очень болела спина, как будто он ударился ей несколько раз. И нос. Лева его попробовал. Чуть отек, но не сломан.

Кряхтя, как старик, вылез из душа, оделся. И вышел в люди. Узнавать правду.

Когда он вышел в гостиную, то воцарилась мертвая тишина. Три пары глаз уставились на него так недобро…

Лев пожалел, что медработник ушла. В конце концов, неизвестная ему женщина давала клятву Гиппократа и не должна была позволить вот этим вот… как их точнее назвать… растерзать его.

Баритон увидел, как Сергей вдыхает во весь объем своих легких воздух, как складываются губы у Артура, прочитал, какое слово тот сейчас произнесет… Но… никто ничего не успел.

Олеся произнесла — негромко и четко, не повышая голос, замысловатую, выразительную, очень емкую матерную тираду, посвященную Леве и его манере поведения.

Мужчины с изумлением уставились на учительницу русского языка, которая просто поражала их воображение обилием словоформ, сочетаемости и оборотов.

— Я концерт отработал? — с ужасом спросил у коллег Лева.

— Да плевали все на этот концерт! — рявкнула Олеся. — Ты понимаешь, что мы за тебя, дурака, переживали! Что мы подумали, когда тебя найти не могли по всему городу. В тебе подростковые загоны проснулись? Так набери смс. Я живой! Остальное все — неважно.

И она вышла, хлопнув дверью.

Лева жалобно посмотрел на остальных.

— А Ванька где?

— Домой улетел сразу после концерта. К семье.

— А… Нос у меня почему опух?

Тенор и бас переглянулись и заржали.

— Ты как только за кулисы зашел после концерта — рухнул как подкошенный.

— Никто и среагировать не успел.