Глава восьмая

Душа просит покоя, сердце просит любви, тело просит разврата.

Никому ничего не даю, все сидят злые.

(С) старая, бородатая шутка, но от этого не менее классная)))))

Воскресенье. По дому льются звуки. Саша и пианино. Саша и музыка. Мда. От осинки не родятся апельсинки, вот уж точно.

Нет, они занимаются еще шахматами, плавают в бассейне и по воскресеньям ходят либо в музеи, либо в театры — благо сейчас для детей этого всего очень много всего. И это счастье — смотреть, как горят глазенки ее мальчика-почемучки, которому все интересно, и так же точно, как и ей все в радость.

Но музыка… Музыка — это наше все.

— И… ручку более округлую, как будто шарик держишь.

Голос преподавательницы, которую бабушка нашла по своим знакомым.

Ирина же листала новостную ленту в Интернете. Как-то «Крещендо» сегодня были просто лидерами по злословью. В фокусе — вчерашнее выступление. Женщина поморщилась: такое ощущение, зрители смотрели один концерт, а те, кто писали статьи — совершенно другой.

«Крещендо» — как образец крайнего неуважения к зрителям».

«Отработали только одно отделение».

«Собрали деньги — петь не стали».

«Возмущение зрителей не знает границ»

«Даже не вышли на поклон».

И фотографии — на пустой сцене непонятно кто в затрапезных футболках собирает цветы, за которыми музыканты даже не вышли.

Удивительно. Она же была на концерте. И никакого возмущения зрителей не заметила. Странно конечно, что музыканты на поклоны не вышли. И, кстати, песню на «бис» не спели. Удивиться народ — удивился. Но не больше. Насколько она помнит, вот такого точно никогда не было. И неспетая песня ее огорчило гораздо больше, чем несобранный урожай цветов.

Но вот что вокалисты плохо отработали концерт — вот что неправда, то неправда! Правда, что одно отделение — так зато два с половиной часа. Нет, конечно, если бы было два отделения да по два с половиной — зрители бы тоже не возмущались. И вообще — вот лично она настолько была очарована, что даже не обратила внимания на всякие поклоны, цветы и прочие глупости.

А теперь, прочитав всякие возмущенно-иронично-язвительные реплики, озадачилась.

Что же там могло случиться?

Ее внимание привлекло какой-то демонический смех бабушки, которая что-то читала в папочке, что ей утром доставили с посыльным.

— Еще и пьет по-черному, — резюмировала милейшая Антонина Георгиевна. И фыркнула. Довольно что ли?

— Кто пьет? — рассеяно спросила Ирина, рассматривая свежую фотографию с концерта — «Крещендо» выстроились напротив стоек с микрофонами, и пытаясь понять, что ей не нравится.

Замученные они что ли?

Раздерганные?

Странно, но вчера она ничего не заметила.

— Лев! — с гордостью объявила бабушка.

— Какой? — даже не поняла Ирина в первый момент, задумавшись, о каком литературном персонаже идет речь. Ну, не Трусливом же Льве, в самом деле! И не о Толстом… Хотя тот еще тот гусар был. Но вот запнувшись о издевательский просто взгляд, поняла. И смутилась. Словно это ее уличили в чем-то непристойном.

— Как по-черному? И почему? А ты откуда знаешь?

— Знаю — оттуда. — Антонина Георгиевна Королькова торжественно подняла глаза. Ну, наверное, к небу. — Мало ли кем становятся благодарные дипломированные филологи. Знание языка всегда было преимуществом. Могут вполне и пойти на встречу старому преподавателю и собрать досье.

— Обалдеть!

— Да не то слово.

— И что там в этом досье? — Ирина жадно посмотрела на папку.

— «Характер устойчиво скверный. Не женат», — процитировала бабушка любимый мультик. — И, главное, Олеся.

Олеся. Что же тут скажешь. Светлый образ прекрасной дамы в алом платье, которая вчера сидела на первом ряду, аккурат перед Ириной, несказанно беспокоил. Хороша собой, умна, сумела добиться того, чтобы коллектив снова стал работать. Ее называли чуть ли не женой Льва. Правда, злословили, что у нее бурный роман со всеми певцами из квартета, но… Ирина была просто уверена, что… Лев же — лучший.

Бабушка на вздохи внучки смотрела с веселым недоумением.

— Олеся — жена их продюсера, — наконец проговорила она. — В конце лета была свадьба. Информации о муже нет, — она кивнула на папочку, — видать важная птица.

— Аааааааа, — у Ирины как-то разом закончились слова. — Аааааа. Алкоголь при чем?

— Да перед последним концертом Лев пропал, представляешь, безответственность какая. Его найти не могли, всех по тревоге подняли, будто Эрмитаж украли. То же мне, нашли важность.

У Ирины заломил затылок. Перед концертом. Значит, после их разговора…

— И телефон еще и выбросил, детский сад какой-то. А сам напился. Ну, понятно, как еще расслабляться звезде. Устал, видимо от успеха. Вот и чудит.

— Можно мне? — она кивнула на папку. Постаралась, чтобы голос звучал хоть как-то не похоже на овечий трясущийся хвост, но, судя по тому, как бабушка поджала губы, получилось не очень.

— Да пожалуйста. Только. Ира. Подумай.

Первое, что ей бросилось в глаза — это фотография. Лев лежит, рухнув, уткнувшись лицом в пол. Не подавая признаков жизни.

— Это же…

Действительно — закулисье БКЗ — вон, занавеса кусок. Над ним столпились остальные трое — с такими лицами только убивать.

Так вот почему они не вышли на поклон!

На следующей фотографии была еще и дама в алом. Лицо испуганное, склонилась надо Львом, что-то говорит по телефону.

Значит, напился.

Почему-то ей стало стыдно. Невозможно, удушающе.

— Ирина Ильинична? — услышала она голос Сашиного преподавателя. — Мы закончили на сегодня.

— Хорошо.

Она думала обо всем произошедшем, пока они с сыном ходили по Зоологическому музею. Пока ехали обратно. Пока, сама себе удивляясь, не могла заснуть.

Лев-Лева-Левушка. Дурная ты головушка… Почему же так все получилось? По-глупому. С другой стороны, пора избавляться от дурацких мыслей, что все в жизни Левы хоть что-то зависит от нее. Пение, настроение, желание напиться. Хорошо или плохо отработать на концерте. Ты еще придумай, что они люди, просто созданные друг для друга.

Дура!

Все, что у было — секс. Прекрасный. Волшебный. Удивительно-нежный и в тоже время страстный… Такой, что другие отношения не складываются. У нее. Пока что.

А вот, судя по СМИ в его жизни все в порядке. Карьера, гастроли, друзья… Успех. К ней все это просто не имеет никакого отношения. А подобные мысли, это просто… гордыня какая-то!

Вытереть слезы. Вытереть, сказала!

И ей нестерпимо захотелось повторить ту ночь. Почувствовать вкус его губ на своих. Ощутить, как от первого же прикосновения, просто сносит. Как — резко, неожиданно — начинает бурлить огонь в крови. Как она бы отдала — не все, но все же многое, чтобы столкнуться с ним. Неожиданно. Удивительно. Буквально нос к носу. И…

Ага. Ты еще позвони. И предложи себя. То-то он после разговора в ресторане удивится. Особенно в полпервого ночи. Ирина тихо, чтобы не разбудить сына рассмеялась, представив изумленные глаза Великого маэстро. Впрочем, когда-то она уже имела неосторожность отправить ему сообщение. И ничего не получила в ответ. Так что нечего придумывать себе всякую сказочную чушь. Спать!

…

Он как-то странно себя чувствовал. Помесью дурака и начинающего Ганибала Лектора. Подумать только — он крался за дамой, хорошо, что без собачки, по заснеженному Питеру. А он мог бы просто спать. Обнять подушку. И… Мечта, а не времяпрепровождение. Нет. Он, прилетел с выступления не домой. А… сюда. Снова в район улицы Глухая Зеленина. Снова бродил и не мог найти, словно город водил его кругами. Смешно. Нелепо. И, когда он был готов отказаться от своей затеи, отправиться в отель и лечь спать, ведь завтра ему было снова лететь на концерт, то… Практически уперся в узкую изящную спину.

Ирина.

Лев застыл, чтобы не налететь на женщину, сбавил широкий шаг, подстраиваясь под нее. Любопытно, что будет, если он ее сейчас догонит, положит руку на плечо. Развернет к себе — и просто поцелует. Жадно, неистово. Как тогда… Боже, прошло пять лет, а он помнит вкус ее сладких, до дрожи манящих губ. Помнит.

Он — идиот. Ему не забыть поцелуи женщины, с которой какого-то дьявола решил не видеться. Грезит женщиной, от которой удрал. О которой так старательно забывал, что даже запретил себе видеть ее во сне. И странность какая! У него даже получилось. Целеустремленный он. Или целеупертый. И вообще — вот что он будет делать, если она — вот прямо сейчас — обернется. Ну, не целоваться же, в самом деле! Что ей сказать? Лев подумал. Пришел к глубокомысленному выводу, что скажет «Привет». А там дальше — по обстоятельствам. Главное, чтобы она не запалила его до того момента, пока не дойдет до детского садика. И он не увидит Сашу. Сына. В этом он не сомневался. Но. С какого момента это стало навязчивой идеей?

А вот с того самого, наверное, как он, после приезда из Питера, после занимательной беседы и последовавшей за ней исторической попойки, толком перестал спать. Так что этой зимой самолеты, поезда и даже автомобили, были ему просто спасением. Там он вырубался сразу, как только тело приобретало устойчивость. А дома. Слова, которые сказала ему Ирина, начинали биться в голове, словно поселились у него в доме и подкарауливали целыми днями, скучая в его частые отлучки.

И ведь он даже не мог себе сказать, что эти слова были несправедливыми. Неужели он может только требовать что-то от других, ничего не отдавая взамен. И способен существовать только лишь в таком режиме? Вспомнилось вдруг, сколько он обещал заехать к маме и папе. А добрался лишь тогда, когда ему понадобились детские фотографии для клипа.

— Мама! — услышал он ликующий крик.

И вот тут его принакрыло. Потому что одно дело рассматривать фотографии. А совсем другой — вот так, через забор, смотреть на свое отражение.

— А мы пойдем на площадку? А ты поэтому без Джесси? А почему снег такой крупный. А ты купила билеты? А когда мы уезжаем? А почему…

Горящие глаза, незакрывающийся рот, сумасшедшая жестикуляция, от которой он себя старательно отучал…

Это было сумасшедшее узнавание, от которого голова шла кругом. От того, чтобы броситься вперед, его останавливало понимание, что мальчик может испугаться, если рядом с ними откажется высокий незнакомый человек, с сумасшедшим взглядом. О! он просто был уверен в том, что выражение глаз у него в этот момент просто ненормальное.

А с Ириной придется договариваться. Потому что — вот теперь он понял это совершенно отчетливо — он не готов быть просто посторонним этому мальчишке. И, наверное, его маме.

Хватит. Оба хороши. В конце концов, могла бы известить, а не скрывать. И если ему надо научиться любить, а не только требовать что-то для себя, он готов. Может, Ирине прислать цветы?

Ага. Вот прямо сейчас заказать. И приложить записку: «Я за тобой следил». Чтобы она еще и в полицию для внесения разнообразия в их непростые отношения обратилась.

Он шел за этими двумя совершенно счастливыми созданиями, даже не вслушиваясь в слова, просто наслаждаясь интонациями и голосами.

«Именно так — в этой тональности, с этими интонациями звучит счастье», — понял он. И мелодия, которую он обязательно напишет, как только доберется до рояля, зазвучала в нем. Да так, что даже кончики пальцев зазудели.

— Мама, смотри! — детский голос вернул его в реальность.

Оказывается, мальчишка уже был на детской горке, яркой и веселой, как новогодняя сказка. Он жизнерадостной макакой карабкался по перекладинам, ловко цепляясь. Ирина улыбалась ему, при этом она держала руки поднятыми, чтобы успеть подстраховать, если что.

Засуетившись, Саша неловко поставил ногу, поскользнулся. Лева, как в замедленной съемке, увидел, как Ирина пытается поймать сына и понял, что рухнут они оба.

Странно, но пока он на это все «смотрел» и даже анализировал, тело жило какой-то своей жизнью. Он перемахнул через загородочку — и успел перехватить Ирину и сына.

— Держу, — прошептал он, прижимая их обоих к себе, умудряясь при этом удержаться на ногах. Да здравствует Ванька с его маньячеством по поводу спортивной формы всего квартета. — Держу!

…

Такое странное ощущение, когда мечты сбываются. То ли сейчас раскинешь руки — и взлетишь. То ли обернешься к мужчине, что прижимает тебя и сына, как две величайшие драгоценности, словно от этого зависит вся его жизнь — и начнешь орать, как базарная баба. На предмет — откуда ты тут вообще взялся…

То ли…

Она подняла голову. И тут ее просто затрясло. Перекладины. Саша наверху. И она бы его не удержала. Высота, лед, заборчик…

— Тихо, тихо… — Лева шептал ей на ухо, щекотал дыханием. — Все. Все хорошо.

Саша решил тем временем, что обнимашек уже предостаточно — и решительно освободился. Ирина, честно говоря, хотела поступить так же — слишком уж жаркие и крайне неприличные мысли проносились у нее в голове, хотя Лев просто удерживал ее, не давая упасть. Однако ноги решительно отказывались ее держать. Вот с чего она размазалась, как какая-то размазня!

— С тобой все в порядке? — тихий низкий голос снова защекотал шею. Да что ж такое! А?!

— Мама, ты чего рычишь?

А вот что ей оставалось делать, злясь на свою слабость? Ирина решительно высвободилась из затянувшихся объятий, успела заметить огонек сожаления в глазах Левы. Покачнулась. Лева, вздохнув, подхватил ее за руку и отвел к скамейке. Ну и все равно, что она мокрая и в снегу. Ирина опустилась на нее.

И мысленно рассмеялась — ну, просто тургеневская барышня. Поникшая. И безмерно страдающая. И тут она перевела взгляд на сына. ОООООО.

Это она до этого момента считала, что у нее сын — почемучка? И очень-очень любопытный мальчишка. Нет. Судя по блеску глаз, он четыре года своей жизни готовился к этому знаменательному дню.

— Здравствуйте, — Саша бросил недовольный взгляд на маму, став вдруг очень-очень похожим на прабабушку, к которой с почтением и сильной опаской относилось даже высокое университетское начальство. Недовольство переросло в вопрос. Взрослые тупили, никто ничего не объяснял. Они просто смотрели друг на друга. Как-то странно смотрели. — Мама?

— А? — словно очнулась она. — Саша, познакомься. Это…

И она как-то беспомощно посмотрела на мужчину.

— Лев, — протянул руку ребенку.

Тот взглянул на него с восхищением.

— Муравьиный?

— Практически.

— А вы любите чай?

Лева, который отродясь ничего, кроме экспрессо, в количествах, смертельных для нормального человека, не пил, отчего-то кивнул. Чай — так чай. А если еще и горячий. И тут он понял, насколько замерз.

— А вы любите печенье или конфеты?

— Вот к сладкому отношусь равнодушно, — почему-то ответил Лева во-первых, правду, а во-вторых, серьезно, как взрослому. Опыта общения с маленькими детьми у него не было, но вот с этим малышом сюсюкать желания не возникало вообще. — А пирожки — вообще ненавижу.

— Мама?

Ирина рассмеялась. Ну, восхитительная требовательность во взоре.

— Лев, позвольте пригласить вас на чай, — смирилась она. — Пирожков нет, могу вас уверить. Но можно сварить кофе.

Саша чинно взял ее за руку, хотя обычно не любил подобного. Потому как не к лицу такая излишняя опека молодому и самостоятельному человеку четырех лет. Но сегодня было как-то по-другому.

— Спасибо, — тихо проговорила Ирина, понимая, что с этого, пожалуй, надо было начинать.

Лев взглянул на нее удивленно. Потом вздохнул и так же тихо проговорил:

— Я рад, что приехал.