Глава десятая

Женщины — страшные люди.

Они умеют есть соленые огурцы из банки. Без водки

(С) ВК

Семейное положение: ищу такого же психа для

неадекватного общения и сумасшедших поступков.

(С) оттуда же

Лева изливал свою тоску, свой гнев, свою ярость и свое непонимание ситуации на концертный рояль в репетиционном зале на базе и на уши сотоварищей. Олеся отпросилась в школе и приехала, потому что после разговора с Ириной, художественный руководитель квартета был просто не в себе.

О чем ей и сообщил изумленный Сергей, позвонив и попав на урок.

— Слушай, надо что-то с ним делать, а, — рокотал он, пока Олеся пыталась и слушать музыканта, и переживать за Леву, и параллельно объяснять что-то девятиклассникам, которые тут же радостно загалдели заполошными истошными птицами.

— Мне показалось — или в твоем голосе чувствуется зависть? — спросила она у баса, когда перезванивала уже спокойно, на перемене.

Сергей вслушался в бешеную какофонию звуков на школьной перемене, отставил от уха динамик — его просто сносило. Вспомнил, как они еще летом все пытались понять — действительно Олеся учитель или Томбасов нашел им коуча, которого решил ввести в квартет странным образом. И вдруг ответил правду:

— Да. Завидую. Сам себя ругаю, но…

— Я приеду.

И вот теперь она сидела в Подмосковье и слушала самый странный фортепьянный концерт в своей жизни. Возмущенно грохотал Вагнер, страдал Рахманинов, явно не понимая, зачем он в этой замысловатой подборке, в следующем такте вполне себе можно было различить «Черного плаща» с переходом в «Когда кидает любовь — остается блюз». Потом немного Бетховена. С откровенной издевкой. И… все по новой, но уже с вариациями.

Мда.

Гений в гневе. Или в истерике? Как посмотреть.

А собрались все, чтобы отрепетировать невиннейшую «В лесу родилась елочка» к новогодним праздникам.

Олеся посмеялась еще накануне: как можно включать в репертуар песню, которую просто ненавидит всякий уважающий себя человек, хоть какое-то отношение имеющий к пению. На что ей Лева вполне резонно сказал, что им поступил заказ — люди ее на корпоративах жаждут. И готовы платить. Ну, будет им елочка. К тому же он расписал замечательную обработку — ему не спалось. Получилось занятно.

И…

Вот…

Результат.

Артур азартно режется в дурака со своим телефоном. Сергей — верный своим привычкам, спит. Причем, такое лицо одухотворенное — ни за что не догадаешься. И так изящно кистью руки загородился — ну, просто внимает товарищу, которого потянуло на вариации по теме. Иван до последнего слушал, судя по выражению глаз, шалея от простора смешения всего и сразу, а тут — смотри-ка, тоже задремал. Хорошо еще, что с женой стало получше, токсикоз отпустил, как будто его и не было. Так что тенор успокоился. Но — с недавних пор, и Олесю радовало это безумно, при каждом удобном и неудобном случае спешил домой.

Лева бросил руки посреди музыкальной фразы — походу это был «Интернационал» в странной опять же джазовой обработке, вскочил, оббежал зал. Остановился около микрофонов — их еще даже не подключили сегодня.

— Я просто купил рояль! Просто. Этот чертов рояль. Вот что не так!!!

О. Они это уже сегодня слышали. Походу, все пошло по пятому кругу.

— И я ей объяснил — совершенно спокойно, что нельзя на том, что они называют инструментом, учиться играть. Я заказал. Хороший рояль. Стейнвей. А не предупредил, потому что мы по Сибири мотались. И дозвониться не мог, а смски отправил. Почему не предупредил-то? Что мне ей — голубями было сообщение отправлять. И… что было на меня орать? Почему вообще нужно на меня орать?! Что за женщина, а. Пианино стоит на кухне, табурет под ним — убогий, они же добьются, что спина у парня будет кривая. Я и купил. И…

Олеся и не отрывающийся от телефона Артур синхронно вздохнули. Леве осталось только броневик подогнать — и на нем и отправить в город на Неве разбираться с Ириной. Потому что толку от него все равно не было.

Лев остановился, чтобы взять дыхание и продолжить, но тут раздались сочувствующие звуки остальных членов квартета. Неожиданно, звучным могучим басом всхрапнул Иван. И тут же, тоненько и нежно, в квинту поддержал его Сергей.

Художественный руководитель посмотрел на них. Злобно. Негодующе. И вдруг тихо проговорил:

— Мы с Сашей же договорились встретиться. А… А теперь — как?

И снова заметался, что-то ворча под нос. Обличительное. Возмущенное. Что-то про женскую непонятную, выносящую мозг и сводящую с ума породу.

Иван, судя по изменившемуся дыханию, проснувшийся, не открывая глаз, протянул руку. Остальные, включая разом включившегося баса, трагично завздыхали. И — Лева даже замер и замолчал — разом полезли за кошельками. И… протянули блондину по сто баксов. Каждый.

— Вот и хорошо. Отложу на аренду тренажерного зала для всех, — лучезарно улыбнувшись, проговорил Иван. И сладко потянулся.

— Это как?! — зашипел Лева.

— Мы поспорили, — любезно сообщил руководителю Артур.

— Я уже понял. Снова на меня.

Остальные радостно ему закивали.

— И на что на этот раз?

— Будешь ли ты материться, рассказывая о своих приключениях с роялем, — укоризненно покачала головой Олеся.

— И…

— Только Иван поставил на то, что ты сдержишься. Я проиграла.

— Олеся. Вот это было обидно.

— Я горжусь тобой, бро! — сообщил ему тенор, припрятывая деньги.

— Да иди ты! Работаем!

— Ура!

— Никогда не думала, что так порадуюсь, услышав «В лесу родилась елочка».

— А вот мы ее как-то не часто пели, — пожал плечами Артур. — Не, на Новый год — само собой. Но в пределах разумного.

— Это потому что ты, — Олеся говорила с видом человека, раскрывающего государственную тайну, — Снегурочкой не был.

— Вот Бог миловал, — теноры скривились синхронно.

— Ага! А вот была бы у вас к вашим вокальным данным еще и коса по пояс, так не отвертелись. И кокошник из картонки на резинке, что все время падает на лоб. Бухой в умат дед Мороз, который слов не знает. По-моему, из всегда по такому принципу и выбирали! Это дебильное: «Снегурочкааааа!»

— Олесь, — Лева рассмеялся, — ты, по-моему, роскошный анти-пиар песне сообразила. Даже мне ее петь расхотелось. Хотя она в заказе стоит. И люди жаждут.

— Жаждут — так работайте. Вы сможете. Хотя…

Олеся с сомнением оглядела и рояль, и четырех музыкантов, что имели консерваторское образование. И проговорила:

— Вообще, для аутентичности, ее надо петь под баян. Все остальное — не то!

— У тебя было тяжелое детство, — с ликованием возопил Артур. И пошел раздавать всем нотные листы с прописанными партиями.

Песню сбили быстро. Несмотря на все Левины изыски, который решил, что из хороводной песни вполне можно слепить блюз. Куплетов было много, досталось всем попеть и соло, и дуэтами, и на четыре голоса.

— И много-много радости детишкам принеслаааааа! — закончили музыканты.

Как только допели, Лева снова стал мрачен. После того, как они прогнали свои песнопения еще и еще, Олеся подошла к нему и тихо сказала:

— Хочешь видеть ребенка — отправляйся. И увидь. Заодно и разберешься, что там с роялем оказалось не так.

…

— Вот стоит только уехать на симпозиум, как дома становится настолько интересно!

Антонина Георгиевна прислушалась к звукам музыки, которая вольно и властно разливалась по дому. Джесс подняла голову, только решила гавкнуть, чтобы поддержать госпожу профессора, но покосилась на хозяйку, что была все время не в духе. И уронила голову на лапы. Ну этих людей с их непонятными заморочками.

— Бабуля!

— Что? Такие страсти! Такие. Ну, просто книгу пиши. Желательно, что-нибудь приближенное к классике. К Шекспиру, например. А не к тому безобразию, что написала ты. Благодарю.

Госпожа профессор с царственным поклоном головы приняла бокал. Потому как она с Ириной пили джин с тоником. Ну, чем же двум дамам лечить истерзанные нервы в разгромленной квартире? Антонина Георгиевна сделала глоток и глубокомысленно заметила:

— Любопытно, если б я уехала недели на две, чтобы еще случилось?

Ирина только рукой махнула.

— Может быть, этот… Лев, — и столько ядовитой иронии в голосе, — приехал бы к тебе, в Петербург, нашел бы нормальную работу. Хоть преподавателем в музыкальной школе…

Ирина как раз сделала жадный глоток — а по-другому слушать бабушку не было никакой возможности, как и смотреть на перегороженный ее вещами коридор… Но услышав про Льва в роли учителя музыкальной школы и — главное, представив себе это. Поперхнулась. Да так, что слезы из глаз брызнули.

— Почему в музыкальной? — просипела она.

— Ну, не в консерватории же. После его работы на эстраде.

Она посмотрела на бабушку внимательно. Вот по госпоже профессору никогда не было понятно: шутить она, глумится или говорит серьезно.

— И вообще, может быть ты даже успела выйти замуж.

— Ба-буш-ка.

— Что бабушка! «И снилось платье белое, когда цвели садыыыы», — вдруг запела она чистым, сильным звучным голосом.

— Какое платье белое, какие сады — снег кругом. И вообще, — Ирина залпом допила свой джин и поднялась намешать еще. — Я ему все высказала, так что…

— Высказала — вот и хорошо. Тоже надо. Только, можно совет опытной женщины, что ценно, еще не вышедшей окончательно из ума.

— Хочу, — обреченно проговорила Ира.

— Не стоит делать из каждой вашей размолвки пародию на греческие трагедии. Отнесись к этому… Так как должно́.

— Это как же?

— Без излишнего драматизма. Ты — старый холостяк с непростым характером. Лев этот — так вообще чудовище. Тоже без особого опыта длительных отношений. Ну, по крайней мере он никогда ни под кого в отношениях не подстраивался — это точно. Да и ты подобным никогда не страдала.

— Бабушка, — Ирина поставила перед опытной женщиной бокал, с удовлетворением отмечая, что в голове приятно зашумело. И напряжение этих последних ненормальных дней, ее какая-то сюрреалистическая ярости… как-то уходят. — Он — не чудовище.

— Ты его уже защищаешь.

— Нет. Просто он звезда.

— Хорошо. Чудовищная звезда. Или звездатое…

— Ба!!!

— А что, — Антонина Георгиевна строго посмотрела на внучку, словно читала лекцию по употреблению суффиксов прилагательных. — Хорошее слово. Выразительное. Вы оба — два человека, привыкших, что все будет по-вашему. И только так. Любое отклонение от вашего удобства, ваших решений, вашего желания — это же невозможно. Просто немыслимо. И договариваться вам…. Ууууу.

Она только рукой махнула.

Женщины снова прислушались к звукам концертного рояля, который захватил и подчинил себе весь их дом.

— А я, кстати, до появления этого… инструмента, — скривилась госпожа профессор, — искренне считала нашу квартиру большой. Просто огромной. Не хрущевка все-таки. Старый фонд. Четыре комнаты, одну из которых мы объединили с кухней. Коридор — хоть на самокате катайся.

— И поэтому туда поместилась вся мебель из моей бывшей комнаты, — рассмеялась Ирина.

— Слушай, а что мы с ней будем делать?

— В теории — надо наводить порядок. Саше — переезжать ко мне. Осталось придумать, как что поставить, что поместиться около рояля.

— Может, матрасик постелем ребенку на полу, под инструментом?

— Или положим спать на рояль.

— Ну, — Антонина Георгиевна с насмешкой посмотрела на внучку. — На инструмент, без матрасика, но в чем-то шелковом, таком… развратном… надо бы тебя. Пара снимков — я смогу. И отправить с благодарностью за рояль по известному тебе теперь телефону. Пусть мужчина порадуется, что угодил.

Хорошо, что Ирина не стала делать глоток, по прищуру любимой родственницы догадавшись, что она сейчас скажет что-нибудь эдакое. И не ошиблась.

— И вообще — ты почему не распорядилась, чтобы эту громадину на кухне не разместили. Вполне бы поместилось. Здесь у нас тридцать шесть метров. И если выкинуть диван и тот шкаф, то…

— Бабушка! Ты что! Стейнвей на кухню. Даже я этого не смогла сделать.

— Подумаешь, какие нежности. У тебя вон — всю жизнь пианино стояло на кухне. Как дедушка на завод съездил и привез лучшее, что ему подобрали. И ты училась. И Саша вполне себе на нем занимался. И никто не жаловался.

Ирина вслушалась в звуки рояля. И только улыбнулась.

— Ну, ты же не хочешь, чтобы мальчик связал свою жизнь с музыкой? — скривилась госпожа профессор.

— Ему четыре года. И все, что мне хочется — чтобы он был счастлив. И сейчас, и потом.

— Ладно, не вздыхай! Бригаду грузчиков вызовем, перестановку сделаем. Если что не будет вмещаться — выкинем. Ты лучше скажи, как Саша ко всему этому отнесся.

Ирина вздохнула. Включила телефон. Полистала. И подала Антонине Георгиевне.

— Ох ты ж…

— Ага.

Ирина поднялась и нервно заходила по кухне. Как она ни злилась на Леву, но испортить сыну знакомство с роялем — понятно, что его мечты, она просто не могла. Поэтому, когда они зашли, то сообщила, что будет сюрприз. Саша настолько воодушевился, что даже не заметил свалки в коридоре — и в кого он такой, любопытно бы узнать! Ирина проскользнула в комнату первая, достала телефон, включила запись видео — и только тогда крикнула:

— Заходи.

Видео, которое рассматривала сейчас бабушка и которое по идее надо было бы отправить и Леве… Саша — и его взгляд. Его «ОООО». Его какое-то благоговейное первое касание клавиш. Как он вслушивался в звуки.

Какой там матрасик под роялем. Сын готов был спать на том самом табурете, лишь бы в обнимку с инструментом.

Понятное дело, что он теперь ждал Льва. И не звонили они ему, конечно, только потому что тот был все время либо в самолетах, либо на концертах. И побеспокоить его не было никакой возможности.

Вот что ей теперь делать, а.

— Только не чувствуй себя виноватой, потому что не растеклась лужицей у звездных ног, — сурово проговорила бабушка. — Мало того, что он поступил эгоистично и бестактно. За что и получил. Так еще подобное будет не оценено от слова совсем. И…

Раздался звонок в дверь. Джесс выскочила и басовито лая кинулась к двери.

— Надеюсь, что это грузчики, — поднялась бабушка.

— А мы их вызывали?

— Будем считать, что лучшие грузчики должны приходить нежданно.

Ирина вздохнула, налила себе еще джина, а тоника так, на чайную ложечку, не больше. Что-то подсказывало, что такая пропорция будет сейчас идеальной. Жаль лишь, что она сразу не перешла на такое правильное употребление алкоголя. Еще с самого утра.

Шум и многоголосье в коридоре дали понять, что заявился не Лева. Или не только Лева? Или? Да что вообще происходит в доме?

— Добрый день! — хорошо поставленным, ликующим голосом опытного конферансье в коридоре заговорил… Артур. Артур из «Крещендо»?! Мамочки, а этот что забыл у них в раскуроченной квартире. И…

— Добрый, — стройным хором хорошо воспитанных мальчиков-зайчиков с бабушкой поздоровались еще три голоса. Причем Левин был самым тихим. Бас пророкотал с любопытством. А светлый чистый тенор — с восторгом. Или он не в себе. Или собаку увидел.

— Это вам.

Зашуршало, захрустело что-то. «Цветы притащили», — равнодушно ответил мозг. Бабушке. Ловко придумали.

А потом она сообразила, что все происходит на самом деле.

О ты ж… А… Ыыыыыыы!!!

Квартет в полном составе. У них. В разгромленной квартире.

Ира судорожно огляделась. Посуда не мытая. Вздохнула. Подумала. И решительно налила себе джина. Уже без тоника. А певцов она ни от бабушки, ни от Джесси спасать не пойдет. Сами заявились — пусть сами и выкручиваются.

— Вы простите, что мы без предупреждения, — продолжал соловьем разливаться Артур, значит, Джес не залюбила его насмерть. Жаль. — Но Ирина не берет трубку. А мы переживали, все ли у вас в порядке.

И эти… деятели культуры и искусства даже не обратили внимания на бабушкин сардонический хмык. Вот что значит опыт работы с любой публикой.

— Понимаете, наш дорогой друг не хотел ничего плохого — только позаботиться о приличном инструменте для мальчика. Ну, знаете, хорошо же учиться сразу на хорошем. — И так это все восторженно звучало, просто атас.

«Вот если они при бабушке скажут — «дрова», про мое пианино, то я их кинусь спасать. Или? Кинусь? Нет. Перебьются».

В этот момент раздался звук открывающейся двери, топот Джес, которая была сегодня при счастье — столько человечков для игрищ! Голос преподавателя:

— Ирина Ильинична, мы закончили.

Потом растерянное:

— Здравствуйте, — обращенное для всех гостей, столпившихся в коридоре. Где уже было много чего лишнего. Включая библиотеку Ирины, сваленную стопками. Ирина посмотрела на диван. Может быть, если она заберется под него — ее никто никогда не найдет? Хотя. В доме есть собака… Джес же полезет к ней — получится совсем стыдно.

Она решительно поднялась. И замерла, превратившись в соляной столб, потому что услышала тихое:

— Здравствуй, Лев. Я рад, что вы пришли.

Саша.

Сердце у нее просто зашлось. Замерло. И понеслось куда-то так быстро, что просто невозможно было дышать, когда она услышала в бесконечной тишине негромкое ответное Левы:

— Здравствуй. Я…

И это явное, но проглоченное «скучал», проглоченное, чтобы не произносить его при таком скоплении народа.

Что бы там ни говорила бабушка, как ни была в собственной правоте уверена она сама, но острой иглой в сердце ткнулось чувство вины. Неправильное, несправедливое, но такое явное.

Преподавательница — тактичнейшая дама преклонных лет постаралась распрощаться со всеми побыстрее. Ирина слушала, как ей подавали пальто, как бабушка тихонько спрашивала насчет денег, как преподавательница отвечала: «Потом-потом, не к спеху».

И стало тихо. Стоять вот так, на кухне, и бояться показать нос в коридор собственного дома — это просто… детский сад какой-то. Изумляющий ее саму до глубины души. Но… она стояла как приколоченная к полу, не в силах сделать ни шага.

— Сашенька, — раздался преувеличенно бодрый голос бабушки — куда там Артуру с его восторженным конферансом — учиться и учиться еще. — Давай покажем гостям рояль. А Лев пока… поговорит с мамой. Лев, вы же не против?

Что там был против или не против музыкант и как к этой встрече на кухне отнеслась сама Ирина, в расчет уже не бралось.

Гости, сопровождаемые собакой, прошли вглубь квартиры, а дверь на кухню тихонько отворилась. Лева зашел, держа в руке огромный букет белых роз как щит. Замер. Они стояли — и просто молча друг на друга смотрели.

Как-то мимо них прошел грохот, который завладел квартирой. Что-то в коридоре кому-то не уступило место. Тревожное Артура: «Все целы?» Уверенное Сергея: «Да держу я этот матрац, что он тут забыл». Ехидные ответы бабушки о том, что роялю вот нашлось место в комнате, а книгам — уже нет. Лай Джес. Что-то восторженное от Ивана, строгий голос Саши, который пытался воспитывать собаку.

Они просто смотрели друг другу в глаза.

«Я стал нервный и сумасшедший. Я петь нормально не могу», — читала она во взгляде зеленых глаз.

«Я не знаю, почему бешусь, чего я так боюсь. Почему просто себя не узнаю», — увидел он ответ в синих.

— Ира, — он отбросил букет безликих роз на диван, сделал два стремительных шага. И оказался рядом. Близко-близко. Не отводя взгляда, словно гипнотизируя. Или будучи уже околдованным? Кто знает. Ирина качнулась ему навстречу. Лев пробормотал что-то. И легко-легко коснулся ее губ своими. Ирина поняла, что вот так, аккуратно и изучающе, она не хочет. Не может просто. Потому что это как-то не про них, готовых пополнить ряды городских сумасшедших. Она взяла его за лацканы пиджака — подумать только и поцеловала его сама. Как хотелось ей: яростно и неистово. Короткий разряд молнии прошил их обоих. Словно наяву послышался крик чаек за окном, в ноздри пахнуло соленым океаном на краю всего. И словно не было этих пяти лет, глупых решений, непонимания и разлуки.

Ира не поняла толком, как Лев оказался на диване, она — на нем. Его руки-мечта — у нее под юбкой, а сам он — в наполовину расстегнутой рубашке, и его губы почему-то уже нашли чувствительное местечко над ключицей… Она запрокинула голову…

— Мама! Мама! — послышалось из коридора вместе с громким топотом.

«Твою ж!!! Что я… — в голове мелькали мысли. — Пожалуйста, пусть у него пуговицы будут расстегнуты, а не оборваныыыыыы».

Она одним тигриным прыжком оказалась на другом конце кухни, и замерла, пытаясь унять дрожь… если б только рук. Лева судорожно пытался застегнуть рубашку и изыскать где-то на полу пиджак.

Ох ты ж… Как хорошо, что коридор длинный. И… Пиджак под резкий скрип двери оказался на плечах у Льва. А лицо его приобрело восхитительное выражение полной непричастности ко всему и сразу. Ну точь-в-точь Карлсон, утащивший плюшки у фрекен Бок.

— Мама. Вы тут не ругаетесь? — осторожно просочился Саша на кухню.

Ирина с трудом подавила приступ истерического смеха. Поругаться они не успели. Как и еще много чего… Чем заниматься в квартире, полной народа, рояля, собаки и ребенка как-то неудобно.

В приоткрытую дверь долетели звуки рояля, при которых Лев нахмурился. И смех остальных членов квартета, при которых он вообще скривился.

— А что за рояль доставили? — спросил музыкант.

— Очень большой, — ответил Саша.

— Пошли посмотрим, что там Артур играет.

Ирина поняла, что отчего-то Лев разозлился. Что опять? И вообще — злится должна она. Только как-то не успела. Да и не жалко!

Они наткнулись в коридоре на все и сразу. Лева, не замечая ничего, кроме звуков, досносил книги, зашипел, встретившись каркасом кровати. И проговорил:

— А почему это здесь?

Ирина вместо ответа, отворила перед ним дверь бывшей своей комнаты.

Их встретил торжественный марш — хорошо хоть не Мендельсона. И ехидный голос Артура:

— А чего просто рояль? Ты бы еще орга́н притащил.

— По-моему, даже у тебя в квартире поменьше, — рассмеялся Иван. — Сильно поменьше причем.

— Размер имеет значение? — загоготал Артур, исполняя что-то бравурное.

А Сергей недовольно посмотрел на глумящихся теноров и серьезно проговорил:

— Зато звук хороший. Пусть парень занимается.

— А где у меня телефон менеджера, — обманчиво мягко проговорил Лева. И все поняли, что сейчас состоится убийство по телефону.

— Погоди, — остановила его Ирина, положив руку на плечо. — Ты хочешь сказать…

— Что я не такой идиот, чтобы заказывать концертный рояль, который для сцены, в квартиру? — мотнул головой Лева. — Надо узнавать, что там произошло. И почему еще этот инструмент не разыскивают.

— Слушайте, — предложил Иван. — Может, вы пойдете погуляете. Саше что-нибудь интересное покажете. Должны быть какие-нибудь детские кафе. А мы пока разберемся. И с менеджером, и с перестановкой. И с роялем.

Остальные закивали.

— Ирина, — в полном восторге проговорила Антонина Георгиевна, внимательно рассматривая музыкантов. — Какая самоотверженность. Молодые люди предлагают себя в грузчики. Вы знаете, даже во времена моей молодости, я с такими симпатичными не встречалась. Полный разрыв шаблона.

— Бабушка! — покачала головой Ирина. — Думаю, господа музыканты имели в виду совершенно другое!

— Не переживайте за нас, — рассмеялся Сергей. — Отправляйтесь спокойно гулять.