Глава 18. Ты пахнешь ромашками

— Вы здесь живете? — спрашиваю я, снимая кожанку.

— Временами, — без интонации отвечает Вадим.

Он вешает пальто на вешалку. Я незаметно наклоняюсь к нему, чтобы почувствовать запах — запах другой женщины, тех терпких духов, которые постоянно чувствую в универе. Но Вадим пахнет… утром? Свежестью, листьями после дождя.

Он точно был с ней. Иначе где ему находиться всю ночь и вернуться домой после душа?

— У вас здесь вкусно пахнет. Деревом, красками и чем-то… вашим, — говорю я, проходя в мастерскую.

Рассматриваю ее, то и дело оборачиваясь на Вадима, который готовит чай. Он оглядывается, и наши взгляды пересекаются. Я поспешно отворачиваюсь.

— А у меня дома пахнет старостью — еще с тех пор, как там жила бабушка. Запах лекарств и старых тряпок, — от волнения говорю все, что приходит в голову. — Ненавижу запах старых тряпок — ненужной, заношенной одежды, которую бабушка прятала в полиэтиленовый пакет, вместо того, чтобы выбросить…

Оглядываюсь — и сердце тихонько екает: Вадим стоит прямо передо мной — я не заметила, как он подошел.

— Не знаю, как там у тебя дома, но ты пахнешь ромашками. — Вадим протягивает кружку с ромашковым чаем. Веревочка от пакетика обмотана вокруг ручки — я тоже так делаю.

Смотрю на кружку, не поднимая глаз, — настолько это прозвучало интимно. Он запомнил мой запах…

Я беру кружку из его рук и вижу, и чувствую, как мы соприкасаемся кончиками пальцев. Дыхание перехватывает, как на качелях, когда несешься вниз.

Мне больше не нужна багетная рамка, чтобы чувствовать это по отношению к Вадиму.

— Я знаю, что привлекло меня в картине “Купание красного коня”. — Я медленно поднимаю взгляд — прозрачные пуговицы темно-синей рубашки, выемка шеи в расстегнутом воротнике, подбородок с легкой щетиной, чувственные губы, переносица, глаза… Карие, глубокие, теплые. Так близко…

— И что же? — вполголоса спрашивает он.

Я сглатываю комок в горле.

— Страсть. Красный — это цвет страсти. Необузданность… Естественность… — Я перевожу взгляд с его глаз на губы и обратно. Так сложно при этом подбирать слова. — Разрешение чувствовать то, что есть, а не то, что надо… Купаться голышом — это же от природы, вызов морали. Это про «быть собой», жить и дышать… Верно?

— Хм… — Я на мгновение прикрываю глаза — так отчетливо этот приглушенный звук отзывается в груди. — Ты когда-нибудь купалась обнаженной?

— Нет…

— Считай это заданием на лето. От преподавателя по искусству.

Я отпиваю чай — кипяток! Обжигаю губы, невольно касаюсь их подушечками пальцев.

— Горячо? — с беспокойством спрашивает Вадим.

— Я как ребенок… — с отчаянием говорю я, глядя в пол.

Он забирает мою кружку и отставляет ее на стол. Берет меня за руку, нежно поглаживает тыльную сторону моей ладони большим пальцем.

Я снова чувствую себя, как в недавнем сне, — словно из-за таких острых ощущений вот-вот потеряю сознание. Это просто невозможно переживать, снова и снова, каждую секунду. У меня сейчас сердце остановится.

— Не понимаю, что со мной происходит, — тихо говорю я. — Это невыносимо… Что мне делать?..

Вадим легонько сжимает мои руки чуть выше локтей — такие крепкие теплые ладони.

— Это не я тебе должен объяснять, Лера. А твой парень. Объяснять, показывать и помогать тебе снимать это… напряжение.

— Но… — Я силой воли заставляю себя поднять на него взгляд. И оказывается, что Вадим еще ближе — мы стоим почти вплотную. — Он не вызывает во мне никаких чувств.

— Лера… — Вадим чуть склоняется ко мне — я замираю, перестаю дышать — и делает глубокий вдох. — Пожалуйста, не приходи ко мне больше — это ни к чему. Хорошо? — Он отпускает меня.

— Хорошо, — отвечаю я надтреснувшим голосом и зажмуриваюсь, чтобы не дай бог не расплакаться.

Вадим снова вызывает мне такси.

Мы снова односложно прощаемся — только теперь навсегда.

Спускаюсь по лестнице, держась за перила, — кажется, иначе упаду.

Сажусь в такси. Оно долго выруливает из заставленного машинами дворика — будто что-то не хочет меня отпускать.

Его окно не горит.

Меня разрывают чувства. Я хочу биться лбом в стекло и смеяться, как истеричка, хочу выскочить из машины на ходу и бежать под дождем, хочу уткнуться лицом в подголовник сиденья и рыдать.

Суматошно выворачиваю карманы кожанки — черт, все ириски остались в ветровке!

Выхожу на квартал раньше, у магазина. Пока иду в кондитерский отдел, понимаю, что ирисок не достаточно. Меня так трясет внутри, что нужно средство помощнее.

Хожу, разглядывая витрины. Кажется, я готова грызть сахар… И в этот момент замечаю сгущенку — металлические банки с темно-синей этикеткой, как цвет его рубашки. Покупаю сразу три.

Дома беру на кухне консервный нож, закрываюсь в комнате и опускаюсь на пол. Металл с тихим скрежетом мягко проваливается под лезвием.

Приподнимаю крышку. Провожу по тонкому слою сгущенки указательным пальцем и облизываю его, медленно, прикрыв глаза от удовольствия. Почти как в моем сне…

Спохватываюсь, окунаю палец в банку и слизываю густой, плотный слой сгущенки, пытаясь разобрать вкус на оттенки: карамель, молоко, ваниль.

Мне становится лучше, я словно улыбаюсь внутри — не знаю, как точнее это описать.

Облизываю крышку, жадно, но медленно, широко скользя по ней языком.

Кайф…

Подношу банку к губам и делаю глоток — сгущенка тягуче, сладко проскальзывает внутрь, растекается по телу, замедляя сердцебиение. Боже… Как же хорошо!.. Я лакаю из банки, пока она не остается пустой.