Глава 21. Шестьсот двадцать девятый

Мама с утра суетится, будто я собираюсь замуж, а не праздную заурядные девятнадцать. В который раз спрашивает, не взять ли ей на работе день за свой счет. Я в который раз, на ходу запивая бутерброд чаем, отвечаю, что нет смысла: вечером иду с Виталиком в ресторан и вернусь поздно.

Мама останавливает меня за руку.

— Тогда я сейчас подарю подарок, ладно? — Она выбегает из кухни и возвращается с белой коробкой, украшенной темно-синим бантом. Темно-синий… Я, наверное, до конца жизни не перестану реагировать на этот цвет.

— Это, конечно, не ноут, как на совершеннолетие… — извиняется она.

— Мам, ты же знаешь… — Я запинаюсь. В коробке — платье, которое я примеряла в бутике полгода назад, когда мы искали наряд маме на сорокалетие. Примеряла просто так, ни на что не рассчитывая, потому что стоило оно половину маминой зарплаты.

Вытаскиваю его из коробки, несусь к зеркалу в коридоре и прикладываю платье к себе. Темно-синее, на тоненьких бретелях… Атласное — такое нежное, гладкое, оно будто вытекает из рук. Чуть ниже колен, по фигуре. Я простушка для такого платья…

— Это от нас двоих подарок, — уточняет мама. Я только незаметно для нее кривлю губы. Лучший подарок от отчима — уйти сегодня на планерку до моего пробуждения.

Отчим после той самой истории в ванной будто успокоился, стал даже… доброжелательным, что ли. Позитивным. Но это еще больше настораживает — раньше я хотя бы знала, чего от него ожидать.

— Мам… Оно волшебное… — искренне говорю я, любуясь платьем в отражении.

Она целует меня в макушку.

— Возьми на вечер мои праздничные туфли на шпильке. И серебристый клатч. Ты будешь просто неотразимой именинницей! Виталик при виде тебя потеряет дар речи.

От ее слов в груди проскальзывает холодок. После ресторана мы с Виталиком идем на съемную квартиру. Как представлю… чужая мебель, чужая кровать, чужое застиранное белье — Виталик наверняка снял что-то подешевле. С резким запахом чистящего средства. Со скрипучей кроватью — все же посуточно снимают квартиры именно для этого.

И на этом выцветшем белье — я, голая. Виталик трогает меня, теперь везде — уже можно. У него холодные руки — всегда холодные. Он двигается на мне сверху… Может, не включать свет?

— Все, милая, я на работу!

— Пока!

Мне будет больно?

Точно будет…

Я тяжело вздыхаю.

Я все последние дни тяжело вздыхаю, будто мне сто лет.

Мое прощание с Вадимом проходило тяжело. Сначала отходняк после выпитой банки сгущенки — меня подташнивает даже при воспоминании об этом. Как же драло горло от сухости, как же мутило… Мутило не только от сгущенки, но и от себя самой. Потому что я всю ночь слушала подкасты, насыщая себя его голосом, листала соцсети, увеличивая его фото, вглядываясь в них так пристально, будто хотела отпечатать его образ на подкорке.

Мне взвинтил нервы его последний пост об искусстве. Вернее, не сам пост — там только репродукция картины “Лебеди, отражающиеся в слонах” и цитата «Искусство смывает пыль повседневности с души». А то, каких усилий мне стоило поставить лайк. Ведь это означало появиться в его уведомлениях, напомнить о себе — после того, как он попросил этого не делать.

Что подумает Вадим? Какие это вызовет в нем чувства?..

Как же сложно было поставить лайк — наверное, как нажать на кнопку, запускающую ядерное оружие.

И когда, едва ли не покрываясь испариной от моральных усилий, я все же нажала на сердечко, оказалось… что мой лайк — шестьсот двадцать девятый.

Меня словно окатило ведром ледяной воды от этой очевидности.

Шестьсот двадцать девятый.

Я вообще никто. Одна из десятка тысяч его поклонниц…

С тех пор эмоции поутихли. Самую малость. А сегодня, в свой день рождения, я клятвенно обещаю себе выкинуть Вадима из головы — начать девятнадцать лет с чистого листа.

Отсиживаю пары, возвращаюсь домой с букетом разноцветных гелевых шаров — подарок Маши. Я ходила с ними из аудитории в аудиторию, как дура. Но все равно было приятно.

Надеваю новый комплект белья — черный, кружевной, с полупрозрачными чашечками. Натягиваю чулки с подвязками — настолько неудобное изобретение, что кажется, будто их придумал мужчина. Но я должна быть сексуальной — хотя бы в эту ночь.

Натягиваю платье, подаренное мамой. Слегка завиваю волосы плойкой, чуть подкрашиваюсь.

Надеваю туфли — как же непривычно на шпильках! Накидываю черный плащ, но не застегиваю — так меньше заметно, что он не моего размера — мамин. Беру серебристый клатч.

Перед выходом смотрю на себя в зеркало.

Вот так вот, Лера. Ты уходишь из дома девушкой, а вернешься женщиной.