Глава 4. Не сегодня!

Преподаватель в академии искусств. Консультант по инвестициям в искусство. Организатор выставок, мастер-классов и семинаров. Ведущий блога и подкаста. Автор множества специализированных статей по искусству.

После пары, скроля страницы в браузере, спускаюсь в гардеробную. Перекладывая телефон из одной руки в другую, надеваю папину черную ветровку — вернее, уже полинявшую до графитового, с черно-белыми полосами на манжетах. Ветровка велика мне на пару размеров. Манжеты плотно облегают запястье, не съезжают на кисти рук, но рукава возле них собираются в пузатую гармошку.

Не отрывая взгляда от телефона, выхожу на улицу.

А еще Вадим Алексеевич — “звезда” светской хроники и глянцевых журналов. Потому что он чертовски харизматичен. Особенно это стало заметно сейчас, когда я могу рассматривать его долго и подробно, увеличивая фото на экране телефона. Эти слегка взлохмаченные волосы, эти чуть оттопыренные уши… И зажженная сигарета в красивых пальцах, и взгляд темно-карих глаз, с легкой усмешкой, с обещанием…

Я засмотрелась на это фото и ступила в лужу — теперь мне придется все сорок минут добираться до дома в промокшем ботинке.

А еще Вадим Алексеевич бунтарь: ему запретили появляться в художественном музее. Что нужно вытворить, чтобы получить такой запрет?! У меня температура поднимается только от мыслей об этом — я же всю жизнь живу по правилам.

Возле стройки прячу телефон в карман — здесь надо быть внимательной: оступишься на досках и окажешься по щиколотку в грязи.

Вот и мой дом: старая заводская девятиэтажка, квартира в которой досталась отчиму в наследство. У подъезда меня ждет Виталик. Черт… Я же сама предложила ему провести вечер у меня дома, раз мама и отчим в гостях.

Мы знакомы с Виталиком с детского сада, и между нами давно уже отношения, как у супругов после двадцати лет брака — мы друг к другу привыкли, и между нами нет секса. Но скоро будет. Виталика забрали в армию до моего восемнадцатилетия, и вот он вернулся. Через неделю мне девятнадцать, мы договорились сделать это на мой день рождения.

— Я уже пятнадцать минут тебя жду, — говорит он вместо приветствия и чмокает меня в щеку холодными губами.

— Почему не позвонил? — спрашиваю я, хотя сама виновата — опоздала, потому что рассматривала фото преподавателя.

Просто после всех этих снимков Вадима Алексеевича небритый Виталик в дутой куртке и джинсах с грязной бахромой выглядит словно карикатура. И это отчего-то меня задевает.

— У меня телефон сел.

— Тогда откуда ты знаешь, что ждешь пятнадцать минут? — не унимаюсь я.

— Ты чего такая злая, конфетка? — Он машинальным движением чешет подбородок с редкой бородкой. — Месячные что ли?

Я стискиваю зубы.

В старших классах перед экзаменами я пакетами скупала ириски и жевала их утра до ночи — так снимала стресс. Потом с трудом отучила себя от этой привычки. Но прозвище привязалось. Я сто раз просила Виталика так меня не называть.

— Да, месячные, — вру я.

Мы поднимаемся ко мне домой. Пока готовлю бутерброды, украдкой смотрю на настенные часы. Мама вернется только через три часа… Плавлю сыр на бутербродах в микроволновке, завариваю черный чай в пакетиках, и мы идем смотреть какое-то дурацкое аниме.

Сидим на диване, тарелка с бутербродами и кружки с чаем стоят перед нами на табуретке. Виталик быстро запихивает в себя бутерброды, вытирает ладони одна о другую, хотя я принесла салфетки. Сегодня меня это раздражает. Я прислушиваюсь к себе — нет, меня это бесит!

Бесит, что телевизор с пузатым экраном, хотя у всех моих знакомых уже давно плоский. Что в моей кружке коричневая полоска от чая — теперь мне и глоток в горло не полезет. Меня жутко бесит, что я, пусть и не явственно, но чувствую запах мужских носков — хотя что взять с парня, который пришел ко мне после пар в универе?

— Можно съесть твой бутик? — спрашивает Виталик и тянется за ним еще до моего согласия.

— Конечно, — ровным тоном отвечаю я.

Меня бесит, что уголок обоев возле потолка отслоился, и что они желтые, как старая газета. Что Виталик одной рукой держит чашку, будто чаепитие сейчас для него в приоритете, а вторую руку перекинул за мою шею и начинает поступательное движение под блузкой к чашечке лифчика.

Я внутренне сжимаюсь, но не останавливаю его. Не хочу быть стервой, которой попала шлея под хвост, и поэтому она не позволяет своему парню себя потрогать, хотя это все, что она вообще позволяет ему с пятнадцати лет.

Стискиваю зубы, чувствуя, как его пальцы отодвигают край чашечки лифчика и двигаются ниже… Сжимают сосок и начинают его покручивать. Мне же раньше это даже нравилось. Но, черт, не сегодня! Не сегодня!

Я закрываю глаза, будто в этой темноте можно спрятаться, но становится только хуже — ощущения будто усиливаются. Я терплю, терплю, терплю, как это делаю всю жизнь, а потом… не знаю, что происходит. Само собой, без моей воли, моя нога дергается вперед, задевает табуретку. Она опрокидывается вместе с кружкой. Кружка вдребезги, чай стремительно впитывается в светлый ковер. Я бросаюсь за тряпкой, Виталик — собирать осколки.

До прихода мамы остается два часа.